Балморал был выстроен для приема гостей и в этот раз тоже быстро наполнился родственниками и друзьями. Пятнадцатого августа принцессе Анне исполнялось семь лет. Стоял один из тех великолепных солнечных дней, которые составляют прелесть Шотландского высокогорья. День рождения принцессы отметили весело. Празднование организовал Филип, за игры отвечала королева-мать (она и сама с большим энтузиазмом участвовала в них).

У старшей Елизаветы нашелся миллион историй о недавнем визите в Африку – она представляла дочь в Федерации Родезии и Ньясаленда[30]. Королеву беспокоила эта поездка – она помнила все, что случилось с ней самой, и умоляла помощников матери принять все возможные меры предосторожности. Они ее послушали. Все прошло гладко.

– Все были очаровательны, – со смехом говорила мать.

В ее обществе люди обычно такими и были. Трудно не поддаться позитивному настрою человека, получающего искреннее удовольствие от общения.

Пытался ли кто-то навредить в поездке старшей Елизавете и ее пощадила фортуна? Или угроза нависает только над королевой и Филипом? Неизвестно.

Королева отвлеклась, наблюдая, как дети носятся по поместью в поисках клада, опьяненные праздником и шоколадным тортом. Филип пытался их утихомирить, но безуспешно. Смеясь, муж подошел и встал рядом с ней.

– Завтра наступит расплата. Их будет невозможно уложить, а утром они раскапризничаются. Особенно Чарльз. Зато Анна – это вечный двигатель. Посмотри на нее!

Его слова кое-что напомнили королеве. Это давно ее мучило, и дело усугубил последний отчет инспектора Дарбишира. Она воспользовалась хорошим настроением супруга.

– Та ночь в марте, – сказала она. – Когда ты поздно вернулся домой…

– Какая ночь? – резко повернулся к ней Филип.

– Ты знаешь какая.

– Понятия не имею, о чем ты.

– Думаю, имеешь. Мне было бы очень трудно объяснить…

Филип скрипнул зубами:

– Какое это имеет значение? Кто-то спрашивал?

– Нет, но…

– Мужчина имеет право входить в собственный дом, когда ему удобно. И я пришел не поздно. Может, чуть после полуночи. Если кто спросит, отправляй любопытствующих ко мне. Эй! Чарльз! Подожди сестру, маленький негодник!

Филип оставил королеву в одиночестве.

Она прикусила внутреннюю сторону губы и храбро улыбнулась матери, когда та обернулась, чтобы спросить, все ли в порядке.

Той ночью, лежа без сна в постели, королева чувствовала себя страшно одинокой. Она беспокоилась за свою семью. Обычно она старалась не додумывать мрачные мысли до конца, потому что в обратном случае вряд ли смогла бы как ни в чем не бывало продолжать жить и трудиться на благо страны. Но если кто-то вознамерился навредить им с Филипом, если этот кто-то по каким бы то ни было причинам не желает видеть ее королевой, то чем все это может кончиться?

Если они каким-то образом избавятся от нее, то что станет с Чарльзом, с Анной? Что станет с Маргарет, если исчезнет ее собственная маленькая семья? Было ужасно даже думать об этом, но королева регулярно просматривала секретные официальные планы на случай непредвиденных обстоятельств. Королевские семьи и прежде подвергались гонениям. Сорок лет назад в России убили ее родственников, в этом же веке в Германии, Болгарии, Португалии, Румынии, Италии исчезли другие монархи; даже семья Филипа была изгнана из Греции, когда он был младенцем. Королева представила его в лодке, лежащим в ящике из-под апельсинов, полностью зависимым от доброты незнакомцев. Опасность для трона была реальна.

Ей нужно было думать не только о себе. Она беспокоилась о Чарльзе – чувствительном ребенке, уже сознающем, какие обязанности ему предстоит исполнять и на какие жертвы придется пойти. Храбрая маленькая Анна действительно казалась “вечным двигателем”, но и у нее были свои уязвимые места. Мысль об Анне вернула ее к отчету инспектора Дарбишира.

Королева приподнялась на подушках, размышляя о своей любимой дочери. Весной у Анны внезапно разболелось ухо – ужасная инфекция, которую она, вероятно, подхватила в дворцовом бассейне. Боль валила ее с ног. Анна редко плакала, только если что-нибудь случалось с одним из их животных, но в тот вечер после купания она рыдала и повторяла: “Сделай так, чтобы оно перестало, мама!” – и сердце матери разрывалось.

Королева просидела с ней лишние полчаса, напевая песенки и читая из “Золотой сокровищницы стихов”, прежде чем оставить принцессу в надежных руках няни. Эхо детского плача еще долго преследовало ее. В ту ночь она сама не сомкнула глаз.

Это был последний день марта, вспомнила она: воскресенье перед тем, как она отправилась в Бродлендс, где к ней позже присоединился Филип и откуда они вместе выехали в Париж.

В ту ночь она даже не пыталась задремать; глядела, как часы отсчитывают секунды, и думала о страданиях бедной Анны. Она взяла Библию, чтобы прочитать несколько стихов из Псалмов и Песни Песней – обычно это успокаивало.

Когда она оторвалась от книги, была половина пятого утра. Что-то встревожило ее: шум в коридоре за дверью спальни. Она прислушалась: может, она нужна Анне, но это был вернувшийся домой Филип. Она слышала, как он что-то говорит лакею у двери своей спальни, в дальнем конце коридора. Затем она наконец уснула.

На следующий день королева была занята, а вечером всех отвлекла программа “Панорама” на Би-би-си об урожае спагетти в Италии. Оказывается, паста растет на деревьях. Несколько человек во дворце безоговорочно этому поверили – все-таки Би-би-си, – пока ведущий не объявил, что это первоапрельская шутка. Филип не сказал, где он был прошлой ночью почти до рассвета, а она не стала спрашивать: не хотела показаться ворчуньей.

Она честно забыла об этом, пока тридцать первое марта не было упомянуто в Париже в связи с убийствами в Челси. После неожиданно дрогнувшей руки с изящной запонкой Филип искусно использовал жену в качестве алиби. “Уже в одиннадцать я благополучно лежал в своей постели. За меня могут поручиться моя охрана и Ее Величество, чтобы засвидетельствовать мою невиновность”. Его охрана была известна своей преданностью. И кто станет допрашивать королеву?

Но лакеи в коридоре знали. И, должно быть, знал стражник у дворцовых ворот, и трое или четверо других слуг, которых герцог мог встретить по пути. На верность и скрытность прислуги можно было полагаться, но до определенной степени. Опасно было полагаться на них безоговорочно.

Упоминание Крессуэлл-Плейс явно что-то для него значило. Королева почти ожидала увидеть в полицейских отчетах нечто, что могло бы объяснить замешательство супруга. На самом деле она потому и запросила эти отчеты. Но ответов в них не нашлось.

Что от нее скрывали? Инспектор отметил в первом отчете, что показания свидетелей не совсем сходятся, но не стал углубляться в эту линию расследования. Почему?

Их маленькая семья была под угрозой изнутри и снаружи. Королева, конечно, ни с кем не делилась тревогами, потому что даже на ее дорогую мать нельзя было полностью положиться в хранении тайны. Она надеялась, что Дарбишир раскроет дело, но его последний отчет, особенно скудный, содержал лишь незначительные детали о личности жертвы – мужчине.

Родригес, как она теперь знала, играл в “Чемберлене” в Танжере, что заслуживало внимания, потому что этот клуб предпочитал герцог Мейдстоунский, рассказавший ей об особенностях девушек агентства “Раффлз”. Но в названиях клуба и агентства королева едва ли не подсознательно уловила некоторую связь. Она не могла представить себе людей более разных, чем сэр Томас Стэмфорд Раффлз, богатый коллекционер, работавший на Ост-Индскую компанию, или Артур Раффлз, вымышленный и довольно интересный вор-джентльмен, – и Невилл Чемберлен, печально известный бывший премьер-министр.

В отчете ни слова не говорилось о необычных посетителях офиса Крессуэлл-Плейс, как и о выстреле, который полиция, похоже, списала на хлопок глушителя мотоцикла, как и других аспектах дела, беспокоивших ее больше всего.

Она допоздна сидела в тишине, погруженная в размышления, и на следующее утро, к удивлению Филипа, именно она, а не дети, проснулась раздраженной.