После короткой вылазки в Эссекс инспектор Дарбишир был рад снова оказаться на своей территории. Случайно совпало, что Крессуэлл-Плейс находился близко к дому, где он жил с женой и дочерями. Это оказалось очень кстати, потому что инспектор не оставил надежды спокойно побеседовать с парой-тройкой ключевых свидетелей, до которых никак не мог добраться. С одним удалось поговорить по телефону, что, впрочем, породило еще больше проблем.

В рабочее время жильцов никогда не бывало дома, поэтому Дарбишир несколько раз заходил к ним рано утром или после пятичасового чая. Он был обязан перепроверить их показания. Но никто ему так и не открыл. Сейчас часы показывали почти десять вечера, и каждый уважающий себя лондонец – тот, кто не шатается по клубам для джентльменов и не обслуживает шатающихся, – уже собирался ложиться спать. Может, он наконец застанет дома миссис Грегсон из дома номер 23? Дарбишир с трудом сдерживал нетерпение.

Он по-прежнему придерживался версии, что убитую пару заманили на место преступления из-за сомнительных делишек мистера Переса. Дарбишир и его люди опросили недавних клиентов мисс Уайт и мисс Фонтейн – разношерстную компанию финансистов, плейбоев, экспатов и промышленников. Среди поклонников мисс Фонтейн обнаружился даже безнадежно влюбленный поэт, который не мог позволить себе ее общество, прямо как в опере. Большинство были смущены его вопросами, но никто не выглядел способным задушить человека и не имел для того никаких видимых причин. Но вот Перес… Перес путешествовал по поддельным документам, а Дарбишир пока так и не выяснил, где он их взял. Ответы крылись здесь, он был в этом уверен.

По поводу мотива убийств у него появились кое-какие догадки. Способ был им известен. Но точное время убийства оставалось неустановленным. Кроме того, инспектору не давал покоя вопрос: почему никто из соседей ничего не заметил. Свидетельство миссис Грегсон, жившей практически напротив дома декана, многое могло прояснить. Она, должно быть, ошиблась, перечисляя тех, кто входил и выходил из дверей дома, и не назвав убийц. Но на первом допросе она божилась, что запомнила всех в точности.

Миссис Грегсон, молодая мать, в ту ночь стояла у окна гостиной и укачивала беспокойного младенца; наверное, она и сама давно не спала как следует. Она говорила с двумя сержантами на следующий день после того, как обнаружили тела. Она утверждала, что отчаялась уложить малыша и поэтому постоянно смотрела на часы.

Дарбишир знал, что она верно указала время прибытия и ухода компании из “Артемиды”, что подтвердил таксист, который привез их на Крессуэлл-Плейс, и два других, позже ночью развозившие их по домам. Ничего удивительного, если миссис Грегсон что-то пропустила, хоть это и казалось странным и нуждалось в прояснении.

В отличие от соседских, дом миссис Грегсон (под номером 23) принадлежал к довольно редкой категории зданий, выстроенных в стиле движения “Искусств и ремесел”[20]. Верхняя половина была облицована терракотовой плиткой, что, по мнению Дарбишира, отдавало претенциозностью, будто домишко воображал себя коттеджем в Танбридж-Уэллсе[21]. Инспектор постучал. Ему открыл молодой человек, которого Дарбишир уже встречал. Худой, бледный, нервный. Или настороженный?

– Мистер Грегсон?

Молодой человек кивнул.

– Простите, что беспокою в такой поздний час. Ваша супруга вернулась?

– Вернулась? – Мужчина моргнул.

– В прошлый понедельник вы сказали, что она уехала к матери. Из-за стресса. Могу понять. Но я нашел телефонный номер дома в Шропшире – далеко ее родители живут, верно? Я туда позвонил, и мне сказали, что ваша жена ушла гулять с дочкой. Потом она сама мне любезно перезвонила и подтвердила все, что говорила раньше. Но я запутался. Думаю, в чем-то мы друг друга не поняли.

– Да?

На мужчине был вязаный свитер с довольно большой дыркой, заметил Дарбишир. Почему жена ему не заштопала? Впрочем, у миссис Грегсон был на руках младенец, так что, возможно, это все объясняло. Собеседник пытался придать лицу выражение вежливого равнодушия, но ему мешало напряжение.

– Просто у моей миссис Грегсон… то есть вашей миссис Грегсон… у нее мальчик, а не девочка, не так ли? Так она говорила в первоначальных показаниях. Вряд ли мать перепутает пол ребенка! – Лицо Дарбишира расплылось в жизнерадостной улыбке.

– А-а. – Мистер Грегсон на мгновение смутился, но складка у него между бровей быстро разгладилась. – Они, наверное, имели в виду, что она гуляла с дочкой сестры. Они тоже гостят у моих тестя и тещи. Линда, моя жена, помогает им, когда может. Возможно, она взяла на прогулку обоих детей.

Дарбишир кивнул:

– Конечно. Логично. Спасибо.

– Не за что, – сказал мистер Грегсон с улыбкой… облегчения?

– Кстати, можно войти? – спросил Дарбишир. – Не хотелось бы перебудить всю улицу.

– Нет. – Ответ прозвучал резко. – Просто я… работаю. Я фотограф. Процесс требует деликатности. Нельзя нарушать. Простите.

Фотограф. Хм. Дарбишир не особо разбирался в фотографии, но, возможно, это объясняло стойкий неприятный запах, исходивший откуда-то из глубины дома.

– Ну что ж, – непринужденно сказал он. – Придется остаться здесь. Интересно, что скажут соседи. Ха!

Мистер Грегсон был непреклонен:

– Сожалею, больше ничем не могу помочь.

Дарбишир покачал головой:

– Что вы! Уверен, можете. Когда миссис Грегсон перезвонила, я задал ей несколько вопросов о ребенке. Я спросил, не было ли у нее в ту ночь колик – как я сказал, я перепутал – и ваша жена ответила, что она мучилась неделями, но ей становилось лучше. Ей, понимаете. Девочке. Не мальчику, как записал мой сержант в первый раз, когда говорил с вами обоими. Мальчику по имени Фрэнсис. Верно?

– Простите, что? А, да – Фрэнсис. С таким именем легко перепутать.

– Только не “он” и “она”. – Дарбишир все еще улыбался, но его взгляд стал жестче.

– Понимаю, о чем вы. Не знаю, о чем думала жена.

– Вот и я тоже, мистер Грегсон. Мы с коллегами опросили жителей по всей улице и несколько раз упоминали о молодой женщине с ребенком, страдающим коликами. И знаете что? Никто не видел здесь младенца. Ни одна живая душа.

– Мы живем тихо. У жены проблемы со здоровьем.

– И не слышал. Как можно не слышать ребенка, который всю ночь плачет из-за колик?

– Он не плачет, если мы его укачиваем.

– Так он теперь “он”?

– Он всегда был “он”! Моя жена запуталась! Она вас не поняла. Она плохо спит.

– Я так и подумал, – сказал Дарбишир. Затем в его голосе внезапно прорезался металл. – Насчет ребенка. В архиве за последние два года нет записи о рождении Фрэнсиса Грегсона или, если уж на то пошло, Фрэнсис Грегсон – я искал оба варианта. Либо ваша жена в серьезной опасности, либо ее тоже никогда не существовало. Первое или второе, мистер Грегсон?

– Послушайте. – Лицо мистера Грегсона скривилось, он сгорбился, будто на него что-то давило. – Все, что она сказала, правда, я клянусь. О том, что произошло напротив. Я почти всю ночь не спал и тоже это видел. Мы не знаем, кто это сделал, и у нас нет причин вас обманывать. Мы просто хотели исполнить свой долг. Да, она напугана. Боится за свою жизнь. Вы ее в чем-то обвиняете?

Дарбишир остался непоколебим:

– Учитывая, как мало полезного она нам сообщила, скорее да. Я полагаю, она до сегодняшней минуты напрасно тратила время полиции. Передайте ей, что утром я хотел бы видеть ее в участке. И вас тоже, сэр. Если не явитесь, будут последствия. Спокойной ночи, мистер Грегсон. Приятных снов.

Он перешел на другую сторону улицы, где жил его второй неуловимый свидетель.

Дом номер 42, стоящий через один от дома 44 (нумерация домов здесь шла подряд, а не по четной и нечетной сторонам улицы), был лондонской резиденцией Уильяма Пиндера, государственного служащего. Мистер Пиндер – который определенно существовал, что подтвердило Военное министерство, – пару раз разговаривал с полицией и утверждал, что в ту ночь был дома один, принял снотворное, ничего не видел и не слышал. Дарбишир хотел задать мистеру Пиндеру несколько дополнительных вопросов, но до сих пор так и не мог его застать.

Инспектор постучал без особой надежды, но, к его удивлению, дверь через минуту приоткрылась.

– Да? – требовательно спросил женский голос через узкую щель. Аристократический выговор слышался даже в одном этом слове. Дарбишир вспомнил, что по телефону произношение миссис Грегсон показалось ему более изысканным, чем у ее мужа. Стоило ли делать из этого далеко идущие выводы? Или он просто упражняется в снобизме?

– Полиция, мэм, – объяснил Дарбишир. – Не могли бы вы?..

Женщина открыла дверь примерно на фут, она была в халате и тапочках, в бигуди под розовой сеточкой и с пледом на плечах.

– Я могу вам помочь?

– Вы, случаем, не миссис Пиндер?

– Марион Пиндер, верно.

– Я детектив-инспектор Дарбишир, уголовный розыск. Простите за беспокойство. Ваш супруг дома?

Она нахмурилась:

– Нет. Он, э-э… нет. Он за городом.

– Не в Шропшире, случаем?

Она уставилась на него:

– В Суррее. Он гостит у своих родителей. А что такое?

Она заметила на лице Дарбишира выражение недоверия. Но совпадения случаются. Инспектор напомнил себе о презумпции невиновности.

– Простите, что спрашиваю, но почему он не с вами? Я имею в виду, вы с детьми, насколько нам известно, живете в Рейгейте. Мистер Пиндер приезжает сюда в будни, чтобы быть ближе к работе, так?

Миссис Пиндер нахмурилась и плотнее закуталась в плед. Она не собиралась приглашать его внутрь. Дарбишир по натуре был человеком дружелюбным, и ему не очень нравилось в ходе расследования давить на людей. Но делать это он умел.

– Да, обычно Билл остается здесь, – согласилась она. – С воскресенья по четверг. Но он нездоров. Я просто разбираю кое-какие вещи.

– Какая-то инфекция?

– Нет! Ничего подобного. Мы просто… – Ее лицо окаменело. – Если хотите знать… Нам нужно пожить отдельно. Нужно было. Я думаю… – Женщина не договорила. Она выглядела потерянной и печальной. Дарбишир понимал, что ей нужно крепкое плечо, чтобы выплакаться. Но это будет не его плечо.

– Можете попросить его связаться со мной? Один из ваших соседей утверждает, что ночью слышал выстрел…

– Выстрел? – Она чуть не подпрыгнула от испуга.

– Да, и если стреляли не в доме сорок четыре – чему у нас нет доказательств, – то в вашем доме. Если вообще стреляли. Дом посередине пустует.

– Знаю. Но у нас никто не стрелял. У нас даже ружья нет. Мой муж крепко спал, как я и говорила. У него в последнее время проблемы со сном, и он принял снотворное. Я знаю это, потому что наутро, когда мы разговаривали, он был очень вялым. Он бы и парад проспал. А кстати, кто сказал про выстрел? Те скоты через дорогу? – Она метнула взгляд за плечо Дарбишира. – Не верьте ни единому их слову.

Он был так поражен ругательством, прозвучавшим из-под уютных бигуди, что не сразу пришел в себя.

– А что с ними? Вы имеете в виду Грегсонов из дома двадцать три?

– Грегсонов? Нет. Я про Хэллидеев. Но они выехали в прошлом месяце из-за потопа. Я собиралась в город на балет и видела, как они грузят свои пожитки в фургон.

– Из-за потопа?

– Да. У них трубу прорвало. Миссис Хэллидей сказала, что дом будет сохнуть как минимум несколько недель. А у нее проблемы с легкими, и они нашли что-то недорогое в Эрлс-Корте.

– Очень интересно. – От внимания Дарбишира не ускользнуло, какой разговорчивой внезапно стала миссис Пиндер. – Но, если вы не знаете Грегсонов, про кого вы говорили?

Женщина поджала губы и снова замолчала.

– Каких именно “скотов” вы имели в виду, миссис Пиндер?

– Спросите у моего мужа. А теперь извините, но мне пора ложиться спать.

Она захлопнула дверь у него перед носом. Дарбишир обернулся и посмотрел напротив, на дом номер 22. Именно туда был обращен взгляд миссис Пиндер, когда у нее вырвалось оскорбительное слово. Это был еще один дом под черепичной крышей в стиле “Искусств и ремесел”, немного выше других за счет дополнительного этажа с парой окон.

Мысленно Дарбишир сверился со своими записями. Нынешние жильцы были какими-то учеными – люди приятные, но как свидетели бесполезные. Согласно их показаниям, они не видели ничего из происходившего в доме номер 44, но один из них слышал вдалеке рев мотоцикла, что подтверждало гипотезу о выхлопе.

Дарбишир постучал в дверь. Никто не ответил.

Он пришел на Крессуэлл-Плейс с одним списком вопросов, а уходил с другим. Что не так с Уильямом Пиндером, если вообще что-то? Кто такие Грегсоны и почему они готовы жить в сыром доме, притворяясь, что заботятся о несуществующем ребенке? Может, он вообще беспокоится не о тех свидетелях? И, наконец, что за “скоты” живут в доме номер 22?

Во что влипли Джина Фонтейн и Дино Перес?