Джоан вызвали к королеве в половине седьмого, как раз когда она готовилась к концу дня навести порядок на столе. Впервые за последние пять дней она заканчивала раньше девяти вечера, но не возражала против небольшой задержки – в действительности она даже обрадовалась. Ей было что обсудить с Ее Величеством. Личная помощница секретаря подошла к двери королевского кабинета на втором этаже в приподнятом настроении.

При виде выражения лица королевы от него не осталось и следа.

– Добрый вечер.

Джоан настороженно присела в реверансе:

– Добрый вечер, Ваше Величество.

– У нас мало времени. Мне скоро спускаться вниз. Я ознакомилась с вашей военной биографией.

Королева сидела за массивным письменным столом работы Томаса Чиппендейла; стол стоял под прямым углом к эркерному окну комнаты. За левым плечом королевы темнело небо. В комнате были удобные кресла и стол для работы, заваленный бумагами. Сегодня вечером компрометирующий документ, лежащий поверх королевского расписания, освещала настольная лампа Anglepoise.

– Заместитель личного секретаря принес мне это. Боюсь, у нас небольшая проблема.

Небольшая проблема.

В комнате было тихо, если не считать грохота, с каким рушилась новая жизнь Джоан. Она не двигалась, стараясь не дать глазам заблестеть.

– Вас понизили в звании, как я понимаю.

– Да, мэм.

– О. – Королева подняла глаза. – Я помню тот инцидент, хотя не знала о вашем участии. Мне рассказывал отец.

– Правда?

– Да. Все были обеспокоены, когда бригадир Йелланд накануне высадки в Нормандии был отстранен от командования Лонгмедоу. Вы работали на Йелланда, верно?

Джоан кивнула. Штаб-квартира в Лонгмедоу ознаменовала конец ее “интересной” войны.

Прежде чем попасть туда, она успела побывать в Блетчли и в Трент-парке, что в Миддлсексе. В Трент-парке она допрашивала высокопоставленных немецких пленных. Ее выбрали потому, что она была молодой женщиной – это выбивало допрашиваемых из колеи. Плюс знание языков, определенная твердость характера и природные аналитические навыки. Работа давалась ей легко.

Джоан не обрадовалась, когда весной 1944 года адмирал военно-морской разведки поручил ей помогать бригадиру Йелланду в секретном штабе, но ее повысили в звании и заверили, что руководство в Уайтхолле следит за ее карьерой.

В Лонгмедоу-холл в Дорсете стекались важнейшие разведданные о немецких войсках во Франции перед нормандской высадкой. Там, в условиях строжайшей секретности и экстремального стресса, работали лучшие и самые талантливые офицеры союзных войск. Но вот Йелланд… Он вносил хаос в общее дело, и моральный дух его подчиненных падал с каждым днем. Джоан назначили его помощницей в надежде, что женская рука сгладит конфликты, не задевая самолюбия бригадира.

Вникнув в суть плана высадки в Нормандии, Джоан осознала, какое доверие ей оказали. Она была удостоена чести принять участие в важнейшей операции, но Йелланд был безнадежен и не хотел помощи. Он беспробудно пил и никого не желал слушать. Совершал ошибки, обвиняя других, оскорблял ценных сотрудников и запирался в кабинете с бутылкой джина. Джоан с растущим чувством ужаса терпела шесть недель, понимая, что стоит на кону. В конце концов она решилась и тайно уехала в Лондон, совершив самый рискованный в своей жизни поступок.

И заплатила за это дорогую цену – и, возможно, еще не всю.

Она потеряла работу в штабе и надежду на карьеру. Когда война закончилась, в Адмиралтействе не захотели иметь с ней дела. Через годы поиска ей повезло найти постоянную работу в машбюро в Букингемском дворце.

Все эти сведения должны были содержаться в отчете, лежащем сейчас перед королевой.

– Генерал Эйзенхауэр знал, что в Лонгмедоу дела идут неважно, – сказала королева, закрывая картонную папку. – Я уверена, вам известно, что к тому моменту несколько сотрудников уже подавали жалобу через официальные каналы. Но вы пошли другим путем.

– Да, мэм.

– Вы взяли на себя смелость обратиться напрямую в военно-морскую разведку к адмиралу Баттcу, который доложил о происходящем премьер-министру. В результате ваших действий через сорок восемь часов Йелланд был уволен.

Джоан мысленно вернулась в ту неделю, когда состоялся военный трибунал. Обвинение в “грубом нарушении субординации” бросил ей в лицо жутко надменный майор с пышными усами, растоптавший ее репутацию. Она перешла черту, нарушила правила, разгласила секрет государственной важности. Ей следовало использовать официальные каналы. Она лишилась доверия. Ей повезло, что ее уволили без лишнего шума.

Королева продолжала:

– Как несколько раз указано в отчете, в вооруженных силах необходимо соблюдение субординации. Вы были обязаны сообщить о своих опасениях непосредственному начальнику.

Джоан склонила голову:

– Да, мэм.

– Но вы этого не сделали.

– Я пыталась, мэм, но…

– Кто был вашим непосредственным начальником?

Джоан вздохнула:

– Бригадир Йелланд, мэм.

Надменный майор из трибунала не видел в этом ни капли иронии.

– Хм. Кто в Лонгмедоу стоял над ним?

Джоан старалась не выдать, какой болью отзывается в ней память о тех днях:

– Никто, мэм.

На лице королевы, когда она снова взглянула на папку, мелькнуло грозное выражение. Она что-то обдумывала. И тут Джоан решилась – у нее, возможно, осталось не так много времени.

– Мэм?

Королева подняла взгляд:

– Да?

– Прежде чем я… прежде чем вы… Мне нужно сообщить вам: я наткнулась на нечто… что меня встревожило. Знаю, вы можете подумать, что я говорю это просто из-за того, что… что только что услышала от вас, но, уверяю вас, это не так.

– Говорите.

– В папке по Дании, пару дней назад. В следующем месяце планируется государственный визит в эту страну. Мне показалось странным, что к документам приложена просьба о том, чтобы герцога Эдинбургского во время его отдельных выездов – ему, как вы знаете, таких предстоит два – сопровождала некая молодая дама из датского посольства. Я подумала, что это необычно, потому что она работает здесь, в Лондоне, а не в Копенгагене. Я справилась у личного секретаря герцога, но он сказал, что ничего об этом не знает. Эта просьба точно исходила не от него. Он не знаком с мисс Керн и почти уверен, что и герцог тоже. Дело в том… – Джоан заметила, что в голубых глазах королевы появился стальной блеск.

– Продолжайте, – жестко произнесла Ее Величество.

– Дело в том, мэм, что эта женщина, Ингрид Керн, очень эффектна. Шикарная блондинка – вы представляете себе типаж… Насколько мне известно, в дипломатических кругах ее знают. Ее присутствие было бы замечено. Начались бы вопросы, ответить на которые в нынешних обстоятельствах было бы затруднительно.

Джоан знала, о чем говорит. Принц Филип питал слабость к красивым женщинам, особенно блондинкам. Они, в свою очередь, питали слабость к нему. В 1946 году, когда было объявлено о его помолвке, кто-то сочинил песенку о потере, которую молодые девушки понесли в лице блистательного “Филипа Маунтбеттена, офицера Королевского флота”. На Рождество, когда герцог совершал морское путешествие по Тихому океану, снова пошли разговоры. Пока они были в отъезде, жена его личного секретаря подала на развод, и по Лондону поползли слухи о том, чем оба мужчины занимались на “Британии”. Сегодня, появись герцог с блондинкой, которой с ним быть не должно, газетчики сделали бы выводы быстрее, чем печатается заголовок.

В последовавшей тишине сталь в глазах королевы вытеснила голубизну.

– Вы выяснили, от кого поступила эта просьба? – холодно и отрывисто спросила королева.

– Нет, мэм. Я не осмелилась копать слишком глубоко, потому что… потому что… – Джоан понимала, что ее слова прозвучат сомнительно, особенно если вспомнить, по какой причине ее сюда вызвали. Но она решилась – пан или пропал.

– Потому что я не знаю, кому можно доверять, мэм, – категорично заявила она. – В личном секретариате все вам невероятно преданы, но… Текст парижской речи исчез, а такого просто не бывает. Это невозможно; у нас всегда хранится слишком много резервных копий. Я, например, сохранила свою на память. Она лежала в ящике моего стола и тоже исчезла. Начальница машбюро чуть с ума не сошла. Все это было… странно. Сегодня утром, когда я вскользь спросила об Ингрид Керн, все сказали, что никогда не слышали этого имени. Но кто-то же оставил записку, мэм. Она была напечатана на машинке и не подписана. Мне удалить ее перед уходом? В любом случае я подумала, что вы должны знать.

– Понятно. Пожалуйста, удалите.

– И еще та история с Блэр-Хаусом в Вашингтоне. Это тоже было странно.

– Про Блэр-Хаус я знаю, – отмахнулась королева. Ее мысли были далеко. – Недоразумение.

– Да. Простите, мэм.

Джоан замолчала. Она сказала все, что считала нужным сказать, и, как обычно, сказала слишком много. Отец часто повторял, что ей нужно учиться дипломатии, на что Джоан не возражала, но ее постоянно подводила пылкая приверженность ее представлениям о справедливости. Она просто не могла себя пересилить. Бросив последний взгляд на освещенную лампой комнату со спящими на полу собаками и семейными фотографиями в рамках, Джоан всем сердцем почувствовала, как ей нравилось работать на эту женщину и как грустно, что приходится от этого отказаться.

– Не стоит, – сказала королева.

– Прошу прощения?

– Не извиняйтесь. – Королева, казалось, собралась с мыслями. – За Блэр-Хаус. И спасибо, что предупредили меня о мисс Керн. На самом деле я как раз собиралась попросить вас кое-что сделать для меня. – Она откинулась на спинку стула и слабо улыбнулась: – Я не была уверена, что вы готовы, но, похоже, вы этим уже занялись. Это значительно облегчает дело.

– Но я думала…

– Ах, да. Субординация. Ваш непростительный проступок.

Джоан молчала.

– Ради блага страны.

Ого. Усатый майор на суде никогда так не выразился бы. Слова королевы все изменили.

Королева отодвинула бумаги в угол стола. Она улыбалась:

– Так думал мой отец. И генерал Эйзенхауэр тоже.

– В самом деле? Но…

– Военное командование… Все-таки каждое звено в его цепи должно быть надежным, не так ли?

Именно так. Йелланд был некомпетентным грубияном на чрезвычайно важной должности и единственным, к кому Джоан могла обратиться с жалобой на него же. Она никогда не сожалела о том, что способствовала его отставке. Похоже, Ее Величество оценила иронию ситуации.

Однако Джоан не забыла, с чего начался разговор.

– Но вы сказали, что есть проблема, мэм. С моей биографией.

– О да. – Королева показала на документ. – Вас разжаловали из офицеров в рядовые, хотя, на мой взгляд, вас следовало бы повысить. Однако я едва ли могу отменять решения Военно-морского флота. Вернее, могу, но не стану. Я полагаюсь на своих адмиралов, а они – на меня.

– О, – сказала Джоан, внезапно почувствовав себя пробкой, всплывающей со дна океана.

– Но мы что-нибудь придумаем. “Грубое нарушение субординации”. По крайней мере, через мою голову вы не перепрыгнете. Куда бы?

Королева сохраняла серьезное выражение лица, но Джоан позволила себе улыбнуться:

– Не уверена, что есть куда, мэм.

– Вот и я говорю.

Королева взглянула на часы и потянулась к стоящему на столе телефону. Она велела дворцовому оператору передать герцогу, что через пять минут, перед отъездом в Болтон, зайдет к нему. Затем повернулась к Джоан:

– Я упомянула, что хочу поручить вам кое-какую работу.

Пульс Джоан участился.

– Конечно. Какую именно?

Королева кратко изложила возникшие в Париже сомнения. Она полностью согласилась: странное исчезновение речи осталось необъяснимым. Кроме того, было неожиданное появление в меню устриц и раздражение по поводу теплого приема в Лувре, мелькнувшее на лице одного из ее придворных.

– А теперь еще та девушка, Ингрид. Это подтверждает мои опасения – зарубежные визиты под угрозой. Может показаться, что я преувеличиваю, но мне хочется верить, что я вижу, когда что-то идет не так.

– Понимаю.

– Мне нужно, чтобы вы выяснили, что происходит. Я прошу вас о большом одолжении. По очевидным причинам вы будете действовать в одиночку. Больше мне не на кого опереться… Справитесь?

– Да, мэм. – Джоан представила, как Елизавета I поручает похожие миссии лорду Уолсингему. Опасные и без расчета на чью-либо помощь. Это прямо по ее части. – Конечно, справлюсь. У вас есть предположения, кто за этим стоит? На кого обратить внимание?

– Есть. Но я понятия не имею, с чего бы ему вести себя подобным образом. Пока я не стану называть имен. Я заметила: если я что-то говорю, люди склонны принимать это за истину в последней инстанции. Посмотрим, придете ли вы к такому же выводу самостоятельно. В любом случае он может действовать не один.

– Понимаю, мэм.

– Теперь, боюсь, мне пора идти. Я уже опаздываю.

На протяжении всего разговора у Джоан крепло впечатление, что есть нечто, что беспокоит королеву даже больше того, что кто-то из ее ближайших советников работает против нее – фактически является предателем. Что может быть хуже? Джоан также чувствовала, что королеве не с кем поговорить о возникшей проблеме.

Джоан было о чем подумать.