Валашский князь (господарь, другой вариант титула – воевода) Влад (1431–1476/1477), известный в истории и культуре под прозвищем Дракула, может с полным основанием рассматриваться и как эмблема XV в., и как типичный представитель своего времени[93].
В европейской истории XV столетие ознаменовано прежде всего радикальным изменением философии власти. Традиционная монархия трансформируется в государство нового типа, и, по выражению Т. Маколея, «король неизбежно становится самодержавным властителем»[94].
Отсюда – кровавые усобицы: от Московии, где великий князь Василий II то ослепляет кузенов, то сам ослепляется ими, до Англии, терзаемой многолетней распрей Алой и Белой Розы. Отсюда же – новый тип монарха, не столько доблестного рыцаря, сколько хозяйственника, собирателя земель, бессердечного ликвидатора конкурентов, представителей знатных семейств: от французского Людовика XI, переигравшего и одолевшего рыцарственного бургундского герцога Карла Смелого, до Ивана III, первого русского самодержца:
В отличие от своего английского современника, известного в истории монарха-горбуна Ричарда III (царствовал в 1483–1485 гг.), увековеченного Шекспиром, Иван пережил борьбу за престол не в зрелом возрасте, а в детстве: за престол пришлось бороться в основном не Ивану, а его отцу – Василию II; власть его сына уже никто по-настоящему не оспаривал. 〈…〉 Самостоятельное правление он начал с ослепления Федора Басенка – верного вассала своего отца. Вероломно нарушив клятву, данную им брату Андрею Углицкому, Иван III заточил и замучил его. Когда приезжий врач не сумел вылечить сына служилого татарского царевича, Иван III приказал зарезать неудачливого лекаря ножом – «как овцу», хотя даже отец царевича соглашался выпустить врача «на откуп»…[95]
В плане идеологии новое государство определяет новую модель власти, которая призвана аргументировать расширение полномочий государя. Властитель получал право преступать ограничения, налагаемые традицией, обычаем, – в той мере, в какой он, по образцу второй ипостаси Троицы, претендовал на обладание двойной природой: и Божественной, и человеческой. Но Христос – Бог, властителю же «божественность» приписывалась аллегорически, что выражалось в нахождении условий, создающих особое положение монарха.
Культуролог Эрнст Канторович – автор фундаментального исследования «средневековой политической теологии» – обозначил модель «условно-божественной» власти как «Государь – блюститель закона» («Law-Centered Kingship»)[96]. На Руси ростовский архиепископ Вассиан Рыло, реализуя модель «Государь – блюститель закона» в послании Ивану III на Угру (1480), убеждал колеблющегося великого князя в легальном характере отказа от «беззаконного» повиновения золотоордынскому хану:
…глаголеши, яко «под клятвою есмы от прародителей, – еже не поднимати рукы противу царя, то како аз могу клятву разорити и съпротив царя стати». Послушай убо, боголюбивый царю: аще клятва по нужди бывает, прощати от таковых и разрешати нам повелено есть, иже пращаем, и разрешаем, и благословляем, яко же святейший митрополит, тако же и мы, и весь боголюбивый събор, не яко на царя, но яко на разбойника, и хищника, и богоборца…[97]
В увещеваниях архиепископа Вассиана понятие закона, который надлежит блюсти государю, наполняется не только светским, но и конфессиональным содержанием: закон – православие, покушение на православие – «беззаконие». Московский государь олицетворяет законность в обоих смыслах[98].
Соответственно – по обратной логике, – древнерусская культура знает амбивалентный образ «грозного» повелителя иноземной державы, блюдущего светский, но нарушающего религиозный закон. Таков, в частности, валашский воевода Дракула: замечательно, что Л. В. Черепнин видел связь подготовки «Судебника» Ивана III со «Сказанием о Дракуле», подчиненным пафосу жестокого искоренения «беззакония»[99].
Логику рассуждений Вассиана Рыло отчасти воспроизвел Иосиф Волоцкий. Но он отказывает в праве на власть не «зарубежному» государю, а самому московскому властителю, двусмысленно маневрировавшему и искавшему компромисса с еретиками. Это – «учение, которое с полным основанием может быть названо учением о правомерном сопротивлении государственной власти»[100]:
Аще ли же есть царь, над человеки царствуа, над собою же имать царствующа скверны страсти и грехи, сребролюбие же и гневъ, лукавьство и неправду, гордость и ярость, злеише же всех – невер, таковыи царь не Божии слуга, но диаволъ, и не царь, но мучитель. 〈…〉 И ты убо такового царя или князя да не послушаеши, на нечестие и луквавьство приводяща тя, аще мучит, аще смертию претит[101].
Знаменательно использование Иосифом Волоцким при характеристике «беззаконного» монарха слова «мучитель», что по-гречески есть «тиран». Отсюда, с одной стороны, возникают удивительные параллели высказываний православного монаха и католических богословов – Иоанна Солсберийского и Фомы Аквинского, которые в XII–XIII вв. обосновали доктрину тираномахии, то есть право подданных бороться с «беззаконным» монархом. Коль скоро монарх попирал законы Божественные и человеческие – церковь лишала его сакрального статуса, делая возможным, даже желательным, его физическое устранение.
С другой стороны, если проследить эволюцию модели «Государь – блюститель закона» до начала XVI в., то в европейской перспективе ее логичным (хотя и парадоксальным) итогом предстанет пресловутая концепция Н. Макиавелли, который, как известно, стремился жестко различать сферу этики (с ее религиозными коннотациями) и сферу вненравственного государственного интереса.
XV в. – время неудержимого турецкого наступления на Европу, что обусловило внешнеполитический контекст деятельности валашских господарей.
В последней трети XIV в. основной удар приняла православная Сербия, которая после смерти могущественного царя Стефана Душана (1355) выродилась в «олигархию мелких властителей, укрепившихся в различных провинциях»[102]. В 1371 г. правитель Македонии Вукашин потерпел поражение в битве на реке Марице, а его сын и наследник «королевич Марко» оказался среди «первых турецких вассалов из числа сербских феодалов»[103]. Сильнейший из сербских правителей – князь Лазарь Стефанович из рода Хребеляновичей – выступил против султана во главе могущественной армии, но был разбит в сражении на Косовом поле (1389).
Турки овладели Балканами, а «защита европейских границ перешла к венграм и их союзникам – хорватам»[104], то есть католикам, которых поддерживали (с разной степенью самоотверженности в разные периоды) Рим и другие христианские государства. К антиосманскому союзу присоединился Мирча Старый, потомок Басараба Великого (1310–1352), валашский господарь (с перерывами) в 1386–1418 гг., который благодаря мудрости и военным удачам заслужил славу румынского Шарлеманя. В 1394 г. Мирча разгромил войско султана при Ровине (на реке Арджеш), причем в этой битве пал сражавшийся на стороне турок Марко-королевич. Однако в 1396 г. при Никополе турки наголову разгромили крестоносцев, собранных венгерским королем Сигизмундом Люксембургом. Валахия попала под контроль победителей.
В XV в. наступательное движение Турции продолжилось, борьбу с завоевателями по-прежнему вела преимущественно Венгрия (в которой сменялись династии и короли), а православная Валахия превратилась в яблоко раздора. Противостояние Венгрии и Турции на территории Валахии выражалось в смене хозяев валашского трона. Схема была простой: принц из династии Басараба Великого, претендовавший на трон, уже занятый ставленником одной из держав, получал поддержку (финансовую, военную и т. п.) от ее соперницы. После чего претендент, опираясь на группу недовольных бояр, затевал смуту и, если удача ему сопутствовала, становился господарем.
Сын Мирчи Старого – Влад Дракул – захватил престол в 1436 г., свергнув двоюродного брата при поддержке венгерского короля (и императора Священной Римской империи) Сигизмунда Люксембурга. Но позже, уступая турецкому давлению, он был вынужден возобновить вассальные обязательства валашских господарей и отправить заложниками ко двору султана двух малолетних сыновей – Влада и Раду. Венгрия, в свою очередь, тоже усилила давление, и воеводе Владу постоянно приходилось маневрировать, изыскивая компромиссы. В 1444 г. венгерский король Владислав (из польско-литовских Ягеллонов) был разбит при Варне, но борьба продолжалась. Теперь ее возглавлял удачливый полководец Янош Хуньяди. В 1447 г. по повелению Хуньяди воевода Влад был убит.
В 1448 г. семнадцатилетний сын и тезка господаря Влад – бывший турецкий заложник – предпринял первую попытку вернуть престол. Воспользовавшись тем, что Хуньяди был разгромлен турками, новый Влад – не Дракул, а Дракула (сын) – с их помощью ворвался в Валахию, но венгерский протеже, собравшись с силами, отстоял престол. В 1456 г. Влад – теперь при поддержке Яноша Хуньяди, под Белградом нанесшего поражение турецкому султану, – вновь вступил во владение отцовским наследием. Он правил, сохраняя верность роду Хуньяди, и даже в 1458 г. помог утвердиться сыну Яноша – Матьяшу Корвину – в качестве венгерского короля. На этот раз Влад удерживал власть до 1462 г. – в течение шести лет.
В дальнейшем деятельность Влада оказалась неразрывно связана с политикой энергичного короля Матьяша, который то военными, то дипломатическими мерами эффективно противился турецкому продвижению. После его смерти (1490 г.) на венгерский престол вернулись Ягеллоны, и в 1526 г. последний из них – Людовик (Лайош) – погиб в катастрофической для венгров битве при Мохаче (упомянута в романе «Дракула» Б. Стокера). Венгрия попала в сферу влияния Турции, а бремя европейской борьбы легло на Габсбургов и Венецию.
Отдельный сюжет, связанный с турецким вторжением в Европу, – судьба Византии. Стремление к Константинополю угадывалось за всеми походами Османов с конца XIV в., и в 1453 г. «второй Рим» пал, превратившись в Стамбул – столицу Оттоманской империи. На протяжении последних десятилетий существования Византии первый – католический – Рим пытался организовать ее защиту, однако ценой унии, то есть подчинения константинопольского патриарха папе. Как известно, уния была заключена, но Константинополь достался туркам, тысячелетняя история Византии прекратилась, и проект не оказал воздействия на позднейшие события. Эти обстоятельства создали специфическую конфессиональную напряженность, которая многое объясняет в биографии Влада Дракулы.
В те же годы – в первой половине XV столетия – католическая Европа столкнулась еще с одной религиозной проблемой. Чехия, которая при императоре Карле IV Люксембурге функционировала в качестве центра европейской цивилизации, превратилась в угрозу для этой цивилизации. Она стала источником религиозного движения, нацеленного на реформу католицизма и олицетворенного в личности проповедника Яна Гуса.
Призывы Гуса к реформе обернулись его казнью, а затем – кровопролитными войнами с чешскими гуситами, которые вело европейское рыцарство во главе с сыном Карла IV – не раз упоминавшимся Сигизмундом Люксембургом. Гуситы проявили себя прекрасными воинами, их вожди – прежде всего слепец Ян Жижка – замечательными полководцами, идея античешских (как и антитурецких) крестовых походов провалилась, и в конце концов пришлось договариваться.
Примечательно, что гуситы, будучи сторонниками реформы католической церкви, испытывали симпатии к православию. Во-первых, в их призывах к «введению в литургию национального языка», по-видимому, сказывались рудименты продолжавшейся кирилло-мефодиевской традиции, и показательно, что Эммаусовский монастырь, в котором некогда по ходатайству Карла IV разрешили славянскую литургию, выступил на стороне гуситов[105]. Во-вторых, гуситы верили, что в Византии «все еще преобладала жизнь первых христиан», и даже «начали переговоры об унии с константинопольской церковью»[106]. В-третьих, гуситы (согласно их официальной декларации) требовали причастия «хлебом и вином для всех верных христиан» (хартия гуситов «Четыре Пражские статьи»)[107].
По словам авторитетного историка, «так получилось, что вскоре последователей Гуса католики стали называть утраквистами (чашниками), поскольку они принимали святое причастие под обоими видами (sub utraque specie) – хлебом и вином из чаши»[108]. Этот лозунг также объективно сближал гуситов не с католиками, а с православными, хотя объясняется он, по мнению историков, скорее социальными мотивами, так как, уравнивая правила принятия Святого причастия клиром и мирянами, тем самым «уравнивал церковников со всеми прочими социальными группами»[109].
В итоге вопросы крови приобрели в XV в. дополнительный, так сказать, «политический» характер, что небезразлично для оценки контекста биографии Дракулы.
XV в. стал для европейской цивилизации эпохой жесточайших испытаний, которые протекали в условиях напряженных этнических, культурных, конфессиональных встреч и конфликтов. Может, по этой причине XV в. оказался «мифогенным»: многие события и деятели того времени приобрели фольклорный статус.
Например, сербский князь (деспот) Вук Бранкович (ум. 1485) – по прозвищу Огненный Змей – прославился (почти в одни годы с Дракулой) как успешный полководец Матьяша Корвина, и он же «прославлен в эпических песнях. В одной из них Вуку приписывается знакомство с вилами и драконами»[110]. Р. О. Якобсон во влиятельной статье (сопоставив песни о Вуке Огненном Змее с былиной о князе-кудеснике Волхе Всеславьевиче и с исторической личностью полоцкого князя Всеслава Брячеславича, а также с общеславянским культом волка) даже пытался реконструировать «единый общеславянский эпический сюжет», основанный на «общем мифологическом наследии», в котором повествуется о государе, наделенном атрибутами оборотня и чернокнижника[111]. В. М. Жирмунский, отвергая гипотезу об общем происхождении русской былины и южнославянской песни, тем не менее был готов признать наличие в южнославянском эпосе богатырской сказки о волшебнике-змееборце и лишь недоумевал, «почему эта древняя богатырская сказка прикрепилась к историческому имени деспота Вука…»[112].
Нет надобности доказывать важность для фольклора балканских народов Марко-королевича, хотя «исследователи сербского эпоса охотно занимаются неразрешимой проблемой: почему гусляры сделали общеславянским героем вассала турецкого султана, не слишком удачливого в военных и политических делах македонского князька, сына непопулярного короля Вукашина»[113].
Притом – независимо от исторической достоверности – Марко-королевича правомерно классифицировать как фигуру не только популярную, но мессианскую. Как указывал В. М. Жирмунский (ссылаясь на классические работы М. Халанского, А. Мазона, М. Арнаудова и др.), «среди народа, в особенности в Македонии и в Болгарии, широко было распространено предание, что Марко-королевич не умер, но скрылся в горную пещеру или на остров вместе со своим конем и что придет час его возвращения, которое связывали с надеждой на освобождение от турецкого владычества». Исследователь продолжает (апеллируя к исследованиям А. Н. Веселовского):
Подобного рода мессианистические легенды слагались в разное время у народов, находившихся под чужеземным владычеством. 〈…〉 А. Н. Веселовский называет в этой связи немецкую легенду об императоре Фридрихе (Барбароссе. – Примеч. авт.), скрывающемся в горной пещере на Кифгейзере, с пробуждением которого связывалась надежда на восстановление былого величия Германии, о Карле Великом, о чешском святом короле Вячеславе, который «сидит со своими рыцарями в горе Бланике, или в Белой горе у Праги, или в горе Вышкобере, наконец, около Мельника»[114].
Следует напомнить, что и Матьяш Корвин, согласно балканской версии распространенной легенды, до поры до времени спит чудесным сном вместе с армией в чреве горы. Он открывается случайному встречному:
Скоро я встану и обнажу свою саблю. В тот же миг подует теплый ветер и вдохнет в людей жажду свободы. Всяк, кто достоин называться мужчиной, возьмется за оружие. И стар и млад – все поднимутся защищать свое отечество. И такая нагрянет сила, что людям в спешке будет не до воинских доспехов – побегут в чем есть. А коли кто выронит в бою хлеб, сосед ему скажет: «Не ищи, брат, пусть его валяется. Скоро будет вдоволь и хлеба, и всего прочего»[115].
Равным образом Ян Жижка после смерти превратился для чехов в героя своеобразного религиозного культа[116], а в романе «Вальпургиева ночь» (1917) писателя-мистика Г. Майринка он – предводитель адской дикой охоты[117]. В этом ряду продуктивно рассматривать и фольклорно-исторические трансфигурации Влада Дракулы.