Рукокрылые, или летучие мыши, насчитывают около тысячи видов и обитают практически во всех областях нашей планеты, за исключением Арктики и Антарктики. По размеру они очень варьируются и могут иметь от 3 до 15 см в длину, причем размах крыльев отдельных особей достигает 90 см. Все они имеют крайне омерзительный вид, и все они ведут ночной образ жизни. Естественно, что такие существа в фольклоре многих народов наделяются инфернальными качествами, связываются с нечистой силой и сами по себе считаются опасными. Кожан (летучая мышь) – нечистое существо, в которое Бог превращает преступников, поэтому оно боится света и прячется от людей и животных[81]. У некоторых славянских народов летучая мышь, согласно поверьям, может ночью напасть на спящего человека и, прокусив ему горло, пить его кровь[82]. Характерно само название летучих мышей, обитающих в Центральной и Южной Европе: Vampirus spectrum – кажущийся вампир, вампир-призрак. Действительно, эти крупные животные, обладающие бульдожьей головой и острыми резцами, подозреваются многими в желании напасть на человека и высосать его кровь[83], однако на самом деле питаются они в основном насекомыми и растениями (редкие виды могут употреблять в пищу мелких грызунов и птиц) и для человека совершенно не опасны.

Среди летучих мышей действительно существует подсемейство, называемое Desmodontinae, они питаются исключительно кровью других млекопитающих, в основном крупного скота, однако могут напасть и на человека. Размер их невелик – не более 10 см в длину при размахе крыльев 30–35 см. На конце носа у них расположены инфракрасные рецепторы, при помощи которых они по ночам находят теплокровную добычу. Прокусив кожу спящей жертвы, они прикладывают к ней нижнюю сторону языка, который заворачивается вниз, создавая подобие трубки. Слюна летучих мышей-вампиров содержит особое вещество, препятствующее быстрому свертыванию крови, поэтому одна особь может выпить сразу до 40 мл крови, причем обычно за ней пристраивается несколько других. Однако, как правило, количество выпиваемой мышами крови не настолько велико, чтобы вызвать гибель жертвы. Их опасность в другом: сами летучие мыши не восприимчивы к вирусу бешенства, но могут являться его носителями и передавать его другим животным. Поэтому укус летучей мыши действительно может оказаться смертельным, причем для человека тоже. Но, что важно для нас, летучие мыши породы десмод обитают только в Центральной и Южной Америке, от Мексики до северной Аргентины, тогда как обитающие в Европе «вампиры» на самом деле гематофагами не являются и питаются в основном насекомыми, растениями или мелкими позвоночными.

Итак, мы можем суммировать собранные нами различные объяснения происхождения вампиризма:

«фольклорное» (нарушения погребального обряда);

«рациональное» (заживо погребенные);

«психоаналитическое»-1 (ночной кошмар как результат подавленного либидо);

«паранаучное» (эфирное тело);

«психологическое» (энергетический вампиризм);

«психоаналитическое»-2 (проекция);

«медицинское» (порфирия);

«зоологическое» (летучие мыши)[84].

Однако ни одна из существующих трактовок не может объяснить, почему вера в то, что возвращающиеся покойники почему-то пьют кровь живых людей, распространена именно в районе Балкан, у славян, а также у примыкающих к ним народов – турок, татар, народов Поволжья, то есть не этнически, а определенно географически (причем последняя, «зоологическая» трактовка, напротив, противоречит известной «географии вампиризма»).

Единственная «научная» попытка объяснения феномена вампиризма и его регионального распространения была найдена нами в полуфантастическом-полумистическом романе американского писателя Дэна Симмонса «Дети ночи». Действие романа происходит в современной Румынии. Героиня, американка Кейт, биолог, носительница положительного светлого научного начала, усыновив бедного румынского младенца, обнаруживает странности в его физическом развитии и составе крови. Она возвращается в Румынию, чтобы выявить истоки предполагаемого вируса Д, носителем которого является ребенок, и тут же сталкивается со стригоями[85] во всем их безобразии. Естественно, в романе присутствуют «научные» отступления: «Вспомни, Кейт, про очень редкий двойной рецессив. У большинства спаривающихся носителей вируса Д рождаются нормальные дети. Регрессия составляет примерно девяносто восемь процентов от общего числа. Иначе мир заполнили бы стригои…»[86] Однако, признаемся, и у Симмонса концы с концами не совсем сходятся: в его романе стригои описаны как прирожденные вампиры, а вовсе не как ожившие мертвецы.

Попытаемся предложить наше объяснение феномена вампиризма, в истинности (а главное – в полноте) которого мы сами далеко не уверены.

Как пишет Вильнев, рассказывая об эпидемии вампиризма, охватившей Европу в XVIII в., «на самом деле эта тема занимала умы и задолго до этого, и не только в Греции, где началась эпидемия (курсив наш. – Примеч. авт.), но и во всей Центральной Европе и даже в Лотарингии»[87]. Действительно, для того чтобы оформилась очевидная для нас идея, что именно кровь является средоточием жизненной энергии и, следовательно, ее вливания (в той или иной форме) способны оживить умершего или вернуть молодость, необходима была развитая мифологическая система[88]. И такая система сложилась именно в Древней Греции с ее разветвленной мифологией (естественно, отчасти и в поздней римской). Тема мифологии крови в греческих преданиях – тема особая и заслуживающая, безусловно, отдельного исследования. Приведем лишь несколько наиболее очевидных примеров.

Так, в поэме римского поэта Лукана «Фарсалия», повествующей о гражданской войне в 49–48 гг. до н. э., приводится описание того, как фессалийская колдунья Эрихто оживляет мертвого при помощи живой крови (с добавлениями определенных растений, частей тела животных и, конечно, заклинаний):

Совершенно аналогичным образом готовит настой из крови чернорунной овцы, вина, молока, а также ряда магических добавок и колдунья Медея у Овидия. С его помощью она возвращает молодость Эсону, отцу ее возлюбленного Ясона, причем эффект омоложения базируется именно на замене старой крови новой (точнее – своеобразным физиологическим раствором):

Ну и конечно, в качестве третьего примера следует привести знаменитый эпизод из «Одиссеи», когда Одиссей посещает страну мертвых, чтобы вызвать призрак Тересия: только напившись жертвенной крови, прорицатель получает возможность говорить.

Все это – факты литературные, но известно, что подношения крови практиковались в греческой некромантии и вполне реально, однако, как пишет Д. Огден, «кровь применялась в основном для вызова духов воинов, тогда как в других случаях ограничивались подношениями вина, а также молока, смешанного с медом»[92]. По мнению автора, изначально все эти ритуалы, связанные с подношениями крови и вызыванием духов умерших, восходят к египетской мифологии, которая лишь в эпоху эллинизма распространилась в античном мире в своеобразной, искаженной форме. Наверное, это так, и судить об этом, повторяем, мы не беремся. Однако мы можем предположить, что уже позднее, в связи с экспансией христианства, вера в возможность временно оживлять умерших при помощи крови была вытеснена в сумеречную зону народных верований. И тогда произошел своего рода каузативный перенос: мертвые, которых уже не вызывали к жизни, сами захотели вернуться и прибегли для этого к уже известному средству – живой крови. Но это были уже не бестелесные духи, а живые мертвецы, трупы, стремящиеся вернуться в мир живых и для этого обманом и силой отнимающие источник жизни у тех, кто перестал поить их кровью жертвенных баранов.

Из Греции, как из своего рода эпицентра, эти поверья распространились на Балканы, а затем – к восточным славянам, но также в Турцию, на Кавказ и в Поволжье. Впрочем, к приходу оживших мертвецов эти народы, в общем, уже были готовы, поскольку, как пытались мы показать, вера в злонамеренных покойников является скорее универсальной, а новой деталью была лишь их потребность пить кровь.

В целом, как мы полагаем, начерченная схема действительно может как-то реконструировать появление и специфику распространения веры в вампиров. Не совсем ясным при этом остается механизм «эпидимиальности» вампиризма (укушенный вампиром сам также становится вампиром), однако, как можем мы предположить, это «явление» относительно позднее и кристаллизовалось уже во времена странной эпидемии вампиризма в Европе в XVIII в. И совсем уж странной кажется популярность вампирической темы в массовой литературе и кинематографе нашего времени… Но все это – уже совсем особая тема.