Во второй день 1870 года, в год краха империи, Наполеон III – ко всеобщему удивлению – назначил одного из своих самых ярых противников, Эмиля Оливье, министром юстиции и де-факто премьер-министром. В 1860-х годах Оливье был постоянным гостем на вечерах в доме Мане. Эта дружба началась в 1857 году, когда Эдуард, его брат Эжен и Оливье вместе оказались в Италии. Братья Мане показали депутату-республиканцу Венецию, а позже, когда они снова встретились во Флоренции, их дружба окрепла еще сильнее. В Венеции троица нанесла визит Карло Каттанео, активисту и философу, сыгравшему активную роль в итальянском восстании против австро-венгерского правительства – одном из ключевых событий европейских революций 1848 года. Первым произведением искусства в жизни Мане, которое тот представил публике под своим именем, была дружелюбная карикатура на Оливье, опубликованная в либеральном антиклерикальном журнале.

Наполеону пришлось долго уговаривать Оливье принять назначение. И все же тот был республиканцем скорее умеренным, чем радикальным. Так же, как Мане верил, что ему удастся реформировать Салон изнутри, Оливье полагал, что сможет более эффективно повлиять на ситуацию, находясь внутри имперского режима. Так что кончилось все тем, что он принял предложение. Для Наполеона III же назначение Оливье было частью более масштабного плана. Император хотел задобрить своих противников-республиканцев, недовольство которых все усиливалось; делать это он планировал, ускорив кампанию либерализации, начатую в предыдущем году. По иронии судьбы Оливье вступил в должность в начале 1870 года с пацифистской повесткой. Его целью было разоружение во всей Европе. «Как же это наивно», – саркастически хмыкнул тогда политик Адольф Тьер. Он, не будучи ярым сторонником войны, тем не менее понимал важность политики сдерживания. «Чтобы рассуждать о разоружении при нынешнем положении в Европе, нужно быть глупцом, причем неосведомленным глупцом»[161], – сказал он. Но все же в конце июня Оливье пребывал в оптимистичном настроении: «Не было такого периода, когда поддержание мира было гарантировано прочнее»[162].

Вскоре, однако, риторика двух политиков резко изменилась. Всего несколько недель спустя Оливье, словно глашатай судьбы, громко провозгласил неизбежность войны против Пруссии. Тьер тем временем оказался чуть ли не единственным голосом, умолявшим Наполеона III избежать военной мобилизации. Он был убежден, что война станет прологом к катастрофе.

Напряженность в отношениях между Францией и Пруссией нарастала в течение многих лет. Пруссия была возмущена постоянными угрозами со стороны Франции на западе и России на востоке. В течение всего XIX века, несмотря на внутренние политические потрясения, Франция оставалась сильнейшей военной державой на континенте. Однако к 1870 году эта мощь уменьшилась. Способы ведения войны менялись – и французские военные не поспевали за ними. Пруссаки раньше французов поняли, насколько важно для мобилизации и переброски сил развивать железнодорожную сеть. Кроме того, у них была более многочисленная и развитая артиллерия. Некоторые преимущества – в том числе новая мощная казнозарядная винтовка системы Шасспо, которая была эффективнее прусского аналога, – были и у французов, но в целом в этом аспекте они серьезно отставали.

Более глубокая проблема Франции напоминала инфекцию в открытой ране. Это был разрыв между военной машиной и гражданским обществом, которое она была призвана защищать. Наполеон I продемонстрировал мощь массовых армий. Однако после того, как потрясения наполеоновской эпохи породили у широких народных слоев стремление к свободе, выяснилось, что национальным армиям Европы приходится вкладывать столько же энергии в подавление внутренних восстаний, сколько в борьбу с внешними угрозами. Чем более автократичен был режим, тем сильнее выражена оказывалась революционная угроза. Кроме того, существовал риск, что республиканские симпатии не только настроят армию страны против ее собственных граждан, но и заразят этими идеями самих военных. В таком контексте верность армии правящей династии приобретала особую ценность. И, поскольку гарантировать лояльность небольшой профессиональной армии было легче, чем массовой, некоторые страны – в том числе и Франция – позволяли своим армиям сокращаться и даже ослабевать. Войскам недоставало финансирования и модернизации, а кроме того, они оказывались изолированы от гражданского населения страны.

Пруссия же не допустила такой ошибки. Вильгельм I души не чаял в своей армии, потому что в 1848 году она подавила местное либеральное восстание. Он делал все возможное для того, чтобы его политика всеобщей воинской повинности не позволила проникнуть в армию бунтарским элементам, но привела бы к более тесному союзу между армией и нацией. В Пруссии не допускалось исключений, освобождающих от всеобщей воинской повинности. Тогда как во Франции Наполеон III ввел систему призыва по жребию, причем мужчины, которым выпадало идти в армию, могли откупиться, чтобы вместо них пошел на службу кто-то другой (так называемая «система замены»). Эта система была удобна для состоятельных людей и привела к тому, что вместо более богатых и образованных в армию обычно шли мужчины из рабочего класса. Республиканцы считали такую систему несправедливой, потому что бедные, по их мнению, платили «налог кровью». Однако, когда были предложены реформы, Тьер выступил против них. Он заявил, что вполне естественно, что мужчин из низшего класса привлекают в армию. По его словам, «общество, где все – солдаты, – варварское общество»[163].

Таким образом, если пруссаки знали, что они могут поддерживать порядок в своих вооруженных силах, то Тьер понимал, что Франция не может быть столь же в этом уверена. Военные успехи Франции в Крыму, в Италии и на Дальнем Востоке повысили престиж армии Наполеона III. И все же французские солдаты – которые были бедны и часто неграмотны – знали, что их в любой момент могут призвать защитить режим от собственного народа. Эта перспектива возмущала многих из них.

В своей самоуверенности французы не считали пруссаков слишком серьезной угрозой. Поэтому победа Пруссии над Австрией при Садове (Кёниггреце) в 1866 году оказалась для них неприятным сюрпризом, а ее последствия для баланса сил в Европе закономерно вызывали тревогу. Эта победа укрепила авторитет прусского генерала Гельмута фон Мольтке: он был сторонником строгой дисциплины, обладал философским темпераментом и мог похвастаться необычайной преданностью своих людей. Под командованием Мольтке Пруссия была готова к войне с Францией еще в 1867 году, а к 1870-му ее армия пребывала в отличной форме.

Во Франции в целом были осведомлены об успехах Пруссии. Наполеон III интуитивно понимал, что победы за границей могут значительно облегчить решение внутренних проблем, поэтому тоже стремился улучшить свою армию. Однако понимал он также и неотложность либеральных реформ, и эти два императива были фактически несовместимы. Либералы, которых он пытался привлечь на свою сторону, с глубоким подозрением относились к любым попыткам укрепить армию, опасаясь, что она снова будет использована против них. В свою очередь многие из тех, кто видел необходимость обновления французских вооруженных сил, тревожились, как бы армия не заразилась радикальными левыми настроениями.

В 1866 году маршал Адольф Ньель, военный министр Наполеона III, убедил императора возродить Национальную гвардию, резервную армию для внутренней обороны, сформированную еще во время Французской революции и распущенную Наполеоном III после переворота 1851 года. Гвардия была восстановлена и разделена на две части: бо́льшую составила Мобильная национальная гвардия – массовая резервная армия, которую при необходимости можно было развернуть по всей стране. Сторонники Наполеона III считали плохой идеей вооружать такое количество людей, учитывая, что среди них, скорее всего, будут республиканцы, пытающиеся настроить армию против правительства. В свою очередь республиканцы, такие как Жюль Фавр, предостерегали от превращения Франции «в казарму». Однако маршал Ньель внимательно следил за внешними угрозами и потому возмущенно отвечал: «Лучше заботьтесь о том, чтобы благодаря вам она не стала кладбищем!»[164]

Тем не менее страх империалистов перед внутренним восстанием был оправдан. Это стало одной из причин того, что, хотя правительство снабжало профессиональную армию винтовками Шасспо, Национальную гвардию, в состав которой вскоре войдут Мане и Дега, держали в беспорядочном, необученном и плохо вооруженном состоянии.

Если бы общество четко делилось на две партии – республиканцев и бонапартистов, – то политическая ситуация во Франции стала бы если не рабочей, то, по крайней мере, более определенной. Но за господство во Франции боролись пять крупных политических групп и множество мелких партий, занимавших промежуточные позиции. В результате страна неумолимо двигалась к анархии.

Первой группой были бонапартисты. Находясь у власти с 1851 года, они хотели сохранить прославленную корсиканскую семейную династию. Время правления Наполеона III было отмечено великими достижениями – прежде всего модернизацией экономики и перестройкой Парижа. Однако поддержка императора хирела тем сильнее, чем больше ухудшалось его собственное состояние. Страдая от мучительной мочекаменной болезни, подагры, артрита, геморроя и невралгии, император с каждым днем выглядел все более смертным[165].

За свержение императора боролись не одна, а две монархические группы. Католические легитимисты хотели восстановить династию Бурбонов, свергнутую в 1830 году, в то время как орлеанисты считали, что июльская монархия Луи-Филиппа (1830–1848) как нельзя лучше выражала чаяния Франции, которой нужна стабильная, конституционная монархия по образцу британской. Тьер в те годы был ярчайшим представителем орлеанистов. Постоянные предостережения, критика и исправления, сделанные этим невысоким, красноречивым старым политиком с тонким скрипучим голосом, подтачивала авторитет императора, как писали его биографы, точно «вода, размывающая камень».

Четвертая группа – умеренные республиканцы – видела в июльской монархии Луи-Филиппа неудачный эксперимент. Они объединились вокруг другой фигуры – адвоката Леона Гамбетты, популярного среди молодежи и особенно среди студентов. Гамбетта, друг и Оливье, и Мане, прославился во время публичного судебного процесса в конце 1868 года. Когда радикальному журналисту Шарлю Делеклюзу было предъявлено обвинение в попытке воздвигнуть памятник противнику переворота Наполеона III в 1851 году[166], Гамбетта выступил с блестящей речью в его защиту, разразившись страстной атакой на легитимность Наполеона III.

Пятая и последняя группа также была республиканской, но более радикальной. Под влиянием революций 1789 и 1848 годов радикальные республиканцы дополнили призыв к Свободе, равенству и братству критическими сочинениями таких мыслителей, как Прудон, Бакунин и, в последнее время, Карл Маркс («Капитал» был опубликован на немецком языке в 1867 году, но французский перевод увидел свет не раньше 1872–1875 годов, по частям). Одним из видных лидеров этой группы был Луи Огюст Бланки. Группу больше всего поддерживали во внешних округах Парижа – особенно в Бельвиле и Монмартре, – а Наполеон III жестко подавлял ее деятельность с помощью полиции, цензуры и прочих репрессивных мер.

К 1870 году республиканцы, как умеренные, так и радикальные, контролировали местные органы власти не только в Париже, но и в большинстве других крупных французских городов. И все же Франция на 70 % оставалась сельской страной, и среди сельского населения уровень поддержки Наполеона III и желания защищать католическую церковь оставался довольно высоким.

Война оказалась именно тем, что Наполеону III было нужно. К примеру, конфликт с Пруссией мог бы пробудить достаточно патриотического пыла, чтобы объединить все пять политических групп. Быстрая победа, если бы она была достигнута, укрепила бы престиж императора, всколыхнула бы воспоминания о триумфах его дяди и стерла бы из памяти нации позор недавнего фиаско в Мексике.

Таким образом, необходимость войны обосновывалась логически, хотя и не без доли цинизма. Нужно сказать, что самого Наполеона III подобные доводы так и не убедили. Однако его жена, Евгения, оказалась горячей сторонницей войны – тем более что запутанный инцидент, послуживший ее причиной, был связан с ее родной Испанией. После очередной революции испанцы искали претендента на престол[167], и одним из главных кандидатов стал некий принц Леопольд. Францию это не могло не волновать, потому что Леопольд был представителем династии Гогенцоллерн-Зигмаринген, младшей ветви германского рода Гогенцоллернов, к которому принадлежала королевская семья Пруссии. Притязание на испанский престол означало для Франции возможность расширить свое влияние на Испанию. Присутствие же на троне пруссака не только положило бы конец этим амбициям, но и нарушило бы и без того шаткий баланс сил в Европе. Поэтому Франция запротестовала с такой силой, что Пруссия – с почти слышимым вздохом – сняла кандидатуру представителя Гогенцоллернов.

Наполеону III и Оливье этой победы было вполне достаточно – император сомневался, что прямая война с Пруссией закончится победой Франции. Однако снятие прусского кандидата не удовлетворило ни Евгению, ни сторонников войны во французском правительстве, каковых было большинство. Франция и Пруссия вступили в опасную игру государственных амбиций. Желая превратить слегка неуклюжую поправку Пруссии в унизительное отступление, Франция встала в позу крайнего возмущения, требуя, чтобы Пруссия гарантировала, что подобное больше никогда не повторится.

Отто фон Бисмарк, министр-президент Пруссии, увидел в этом возможность. В течение многих лет он работал над созданием великой Германской империи, которая могла бы бросить вызов господству Франции в Европе. Он видел, что война может укрепить связи между независимыми немецкоязычными государствами, склонив чашу весов в сторону объединения. Таким образом, обращая удар противника против него самого, он использовал чрезмерное напряжение Франции, чтобы заполучить свой судьбоносный момент – момент, который катастрофически затянется вплоть до XX века.

Прусский король Вильгельм, которому тогда было уже за семьдесят, не хотел вступать в войну с Францией. Он охотно согласился на снятие неоднозначной и потенциально спорной кандидатуры Гогенцоллернов. Однако он отказался дать французам гарантии, которые они требовали, потому что разглядел в этом требовании то, чем оно и являлось на самом деле – преднамеренную провокацию. Франция уже добилась того, что хотела, и хватит с нее!

Французы неизбежно интерпретировали отказ иначе. Если верить им, Вильгельм оказался вовлечен в вопиющее предприятие по расширению влияния своего королевского рода; и теперь его попытка притвориться, что он здесь ни при чем, выглядела бесчестно. Тем временем Бисмарк и генерал Мольтке искали способ извлечь выгоду из этой незначительной дипломатической перебранки. Они отредактировали вежливый, но твердый отказ Вильгельма, обострив его, превратив почтительную сдержанность в резкий пренебрежительный отказ[168]. Эта версия – печально известная как «Эмсская депеша» – была обнародована для французской публики. Опубликованная телеграмма произвела, по знаменитому выражению Бисмарка, «эффект красной тряпки на галльского быка»[169].

Уловка не сработала бы, если бы Франция не хотела войны. Но она хотела, и вот улицы Парижа взорвались патриотическим негодованием. В раздробленной нации вспыхнул не только гнев на Пруссию, но и ностальгическое стремление к военной славе. Предварительная гипотеза о том, что война может объединить страну, мгновенно подтвердилась.

Эдуард Мане тоже был сторонником войны. Его друг Антонен Пруст, который вскоре будет назначен секретарем Гамбетты, вспоминал настроение Мане накануне войны в Café de Londres, где также присутствовал Гамбетта. Мане «сделался мрачным и сосредоточенным», – писал Пруст. «Нарушив как-то свое молчание, он вступил… в ожесточенный спор, грозивший плохо кончиться. Он не допускал критики военных действий и особенно заступался за солдат… Если причиной являлась порочная политика Империи, следовало покончить с ней, а не оскорблять армию. Гамбетта соглашался с ним»[170].

Тьер и Гамбетта были едва ли не единственными противниками войны. Тьер публично осудил фарс, который к ней привел. Однако как патриот и прагматик он в частном порядке заверил Наполеона III, что если война будет объявлена, то он ее поддержит. Тьер знал, что casus belli (лат. «повод для войны») слаб и что война изолирует Францию. «Вам хочется, чтобы вся Европа заявила, что, хотя суть конфликта устранена, вы решили пролить реки крови ради проформы?»[171] – спрашивал он. Несмотря на разницу в возрасте более сорока лет, Гамбетта был солидарен с политиком.

Но никто больше его не слушал. Французам казалось немыслимым, что их гордая и богатая нация может проиграть войну этой «выскочке» Пруссии. Отвечая Тьеру, недавний пацифист Оливье сказал, что принимает войну с «легким сердцем» (правда, тут же поспешил уточнить: «Я имею в виду, с сердцем, не обремененным раскаянием, а уверенным сердцем»[172]), – об этом заявлении он впоследствии сильно пожалеет.

Франция объявила войну 19 июля, вскоре после закрытия Салона 1870 года. Парижане были в восторге. «Бульвары кишели толпой, люди потрясали факелами, кричали: “На Берлин! На Берлин![173]”» – писал позже Золя в своем романе «Разгром»[174].

Французская императорская армия так и не дошла до Берлина. После проведенной кое-как мобилизации она собралась вдоль границы в Эльзасе и Лотарингии. Почти полмиллиона солдат из Пруссии и союзных немецкоязычных государств уже находились там, а еще почти 1,2 миллиона – в казармах, всего в нескольких минутах езды на поезде. Германские войска отличались лучшей организацией и налаженным снабжением, и в целом они значительно превосходили французские – не только в численности личного состава, но и в количестве тяжелой артиллерии.

Половина резервистов, призванных Францией, не смогла даже добраться до назначенных им полков, а поспешное планирование привело к ужасающей нехватке продовольствия, обмундирования и основного снаряжения. Французские солдаты были истощены, разочарованы и деморализованы еще до того, как вступили в бой. Вынужденные преодолевать огромные расстояния туда и обратно без видимой цели и самостоятельно добывать себе пропитание, французские войска быстро потеряли веру в своих командиров. Процветали пьянство, неповиновение и мародерство. Печально известно, что единственными картами, оказавшимися в распоряжении офицеров, были карты Германии. Они так никому и не понадобились – после ряда поражений стало ясно, что война будет вестись исключительно на французской территории.

Евгения убедила мужа взять на себя полное командование армией, оставив ей контроль над правительством в Париже. В конце июля, через неделю после объявления войны, больной император уехал в Мец, чуть больше чем в 300 км к востоку от Парижа. К сожалению, как военный стратег Наполеон III не мог сравниться со своим дядей. Более того, его рассудок был омрачен постоянной болью от камня в мочевом пузыре. Даже сесть на лошадь для него было большим мучением.

Второго августа, не обращая внимания на концентрацию прусских войск в других местах, французы двинулись через границу в город Саарбрюккен. Они легко сокрушили оборону города, но эта победа оказалась в итоге бессмысленной. В течение следующих нескольких дней французы вступили в ряд сражений. Под Висамбуром 6000 солдат были пойманы в смертельную ловушку 50 000 пруссаков. Под Фрёшвиллером французские войска под командованием маршала Патриса де Мак-Магона могли бы одержать победу, но из-за численного перевеса врага сражение обернулось кровавой бойней. На погребение убитых ушла неделя. Пограничные столкновения теперь переместились на запад, поскольку французские войска, расколотые надвое прусским наступлением и, как писал Золя, «подхлестываемые бешеным вихрем паники»[175], отступали. Отрезанные от снабжения, они были просто уничтожены. Непродуманные стратегические решения и ошибки в переброске резервных войск сыграли в этом не меньшую роль, чем проигранные битвы – многие войска даже не участвовали в боевых действиях. В середине августа французская армия под командованием маршала Франсуа Ашиль Базена, ветерана Мексиканской кампании, находилась в Меце, окруженная пруссаками, в то время как бо́льшая часть остальной армии во главе с маршалом Мак-Магоном и Наполеоном III была загнана в ловушку в 128 км к северо-западу, при Седане.

В Париж прибыла депеша с ложными известиями о славных победах. Слухи вначале распространились на Парижской бирже, дальше новость разнеслась во всех направлениях, как лесной пожар при порывистом ветре. Тысячи людей вышли на улицы. «Генерал Мак-Магон разбил пруссаков и взял в плен 25 000 человек, в том числе наследного принца!» – слышал Людовик Галеви, оперный либреттист, близкий друг Дега. Примадонна, мадам Сасс, встала в своей карете и спела «Марсельезу», а толпы размахивающих флагами присоединились к хору. Но затем, столь же быстро, распространился слух о том, что сообщение оказалось ложным.

Горькая правда в конце концов выплыла наружу. Армия потерпела поражение на границе и беспорядочно отступала. «Какой крах! Какое падение! Какая беда!»[176] – с мукой писал Гюстав Флобер Жорж Санд. «Как желал бы я умереть – лишь бы не думать о происходящем»[177]. Положение было ужасным. «Если не произойдет чуда, – писал Галеви, – мы погибнем. Это конец империи. Можно, конечно, и не быть особенно против, но вдруг это также означает и конец Франции?»