Как современность отражается в произведениях писателя, какие новости читают их герои, по каким ценам покупают товары и меняются ли они при проверке реальностью

Упоминание небезызвестных событий, громких уголовных дел, известных локаций, изданий, персоналий, считая самого Федора Михайловича Достоевского, возможность точно датировать каждый текст – все это сближало художественный мир Достоевского с той реальностью, в которой жили его первые читатели. Его писательской целью были не мы, живущие спустя 150 лет, а именно они. И перед ним стояла задача как можно глубже завести их в придуманный им художественный мир, на свою территорию, заставить поверить, что вокруг все обычное, настоящее, то, к чему они привыкли, а когда они расслабятся, свести их нос к носу с Раскольниковым, Мышкиным, Ставрогиным, Кирилловым, Шатовым или Иваном Карамазовым, чтобы привыкший к миру и поверивший в его реальность читатель поверил и в существование таких героев, в их идеи и в то, как искажается человеческая личность и человеческое существо под влиянием этих идей.

Для исполнения такого замысла одних громких имен и известных событий недостаточно. Тут читатель мог остановиться и задуматься: а не попал ли он уже на страницы криминальной хроники или в тот самый художественный мир Достоевского? Для того чтобы писательский замысел был исполнен, нужно было усложнить архитектуру художественного мира и добавить туда бытовые детали, которые сделали бы мир еще более узнаваемым и, возможно, комфортным для читателя – опять-таки, чтобы он слишком поздно понял, куда попал.

Для того чтобы добиться этих целей, писатель, опережая нас, задавал себе вопросы: а как это вообще возможно? может ли такое сработать? правильно ли я написал, так ли это в реальном мире? Это зафиксировано в его черновиках, например, к «Преступлению и наказанию». Размышляя над тем, что делать дальше с Родионом Раскольниковым, уже в середине работы над произведением в записной книжке Достоевский фиксирует следующий план развития действий:

Капитальное NB.

Порядок такой:

1) Cначала Порфирий допрашивает о пустяках.

2) Затем донос мещанина, Порфирий арестует.

3) Он под арестом. Любовь Дуни и Разумихина. Насилие Свидригайлова. Дуня узнает, визит к Соне.

4) Мещанин показывает на себя. Он изучил обстоятельства. Сначала путается, но потом поправляется.

5) Между тем за Раскольникова хлопочут. Его выпускают из-под следствия.

(NB. Это можно ли сделать?)

Судя по тому, как выглядит черновик, последняя nota bene, написанная чуть сбоку и между строк, относится именно к финальному моменту – можно ли сделать так, чтобы Раскольникова после всех этих приключений и злоключений все-таки отпустили и он продолжил оставаться на свободе?

Писатель сверился с реальностью и выяснил, что сделать это было нельзя. Судебно-полицейская система XIX века, особенно до того как началась реализация Судебной реформы 1864 года, была репрессивная, и человека, который попал внутрь этой системы, уже был арестован, оказался под подозрением, признался в чем-то, вызволить оттуда было крайне сложно, по крайней мере до суда или до того, как объявится другой человек, который предоставит улики уже против себя.

Достоевский знал это лучше нас, даже не читая специальных книг, а просто знакомясь с газетными хрониками и вычитывая месяц за месяцем, как развивались похожие следственные процессы.

Писатель отказался от порядка, прописанного в капитальном nota bene. Может быть, с последним сюжетом – арестом и отпущением Раскольникова на свободу – были связаны и остальные эпизоды, которые он задумал: рано проявившаяся любовь Дуни и Разумихина, насилие Свидригайлова, которое в итоге было редуцировано и смещено в конец романа. В любом случае писатель задает себе вопрос, связанный с реальностью: насколько то, что он придумал, этой реальности соответствует? Видимо, он это проверяет – и весь замысел меняется.

Через фильтр «это можно ли сделать» один персонаж «Преступления и наказания» прошел целиком и полностью. Это Порфирий Петрович. В черновиках романа это совсем другой человек, не тот, кого мы в итоге видим в «Преступлении и наказании». Во-первых, у него была фамилия, сейчас он отличается от других героев романа именно тем, что фамилии у него нет, а у всех остальных есть. Его должны были звать Порфирием Петровичем Семеновым. У него была своя сюжетная линия, связанная с любовной интригой и борьбой за невесту, и должность – следователь или судебный следователь. Тут вроде противоречия реальности нет, но реальности 1866 года. А вот в 1865-м появление судебного следователя было бы анахронизмом.

Итак, напоминаю, «Преступление и наказание» – это жаркое лето 1865 года. В Российской империи пореформенная эпоха – интересное и непростое время. И когда мы о нем говорим и пытаемся разбирать тексты, написанные в ту эпоху и посвященные ее событиям, нам принципиально важно знать год, а иногда даже месяц. В стране происходили глобальные изменения, отменялись одни законодательные акты, вступали в силу другие. И жизнь в июле принципиально отличалась от жизни, которая наступала в августе.

Между 1865 и 1866 годом принципиальная разница, если мы говорим про действие уголовного законодательства. В самом начале 1866 года вступили в силу основные положения Судебной реформы 1864 года – гласный суд, адвокаты, присяжные и прочее. Раскольников под все это не попал.

Именно в начале 1866 года вступали в силу и другие изменения, также связанные с уголовными процессами. Их обычно не очень любят учебники истории и меньше о них говорят, а вот для людей XIX века и для романа «Преступление и наказание» это очень важная реформа. Ее объявили в 1860 году, это была реформа следственного аппарата. Законодатель решил, что процесс расследования, который до этого находился в ведении полиции, нужно у нее забрать и отдать суду, чтобы сделать этот процесс более объективным и, может быть, защитить подозреваемых от полицейского произвола. Реформа была долгая, тяжелая – нужно было заново обучить людей, которые будут работать в новой системе и мыслить себя уже не полицейскими, а судебными чиновниками.

В Петербурге эта реформа должна была начать действовать и функционировать в полную силу в начале 1866 года. С этого времени, с января, расследованиями всех преступлений занимались новые люди – судебные чиновники, которые и назывались следователями или судебными следователями. А их предшественники – полицейские чиновники, приставы следственных дел – должны были кануть в Лету.

Согласно итоговому тексту «Преступления и наказания», Порфирий Петрович именно пристав следственных дел – «здешний пристав следственных дел» и «правовед», как его рекомендует Раскольникову Разумихин. Судя по всему, на этапе перехода от черновика к беловику, продумывания очередного поворота или очередного представления Порфирия Петровича Достоевский сверился с реальностью, увидел у себя этот анахронизм и избавился от него, чтобы все было верно, чтобы самый въедливый читатель, открыв «Преступление и наказание» и смекнув, что он читает про лето 1865 года, не мог предъявить писателю претензию, что у него появляется какой-то неожиданный чиновник.

Неизвестно, стали ли фамилия и отдельная сюжетная линия Порфирия Петровича жертвами этих изменений. Достоевский решил, что приставу следственных дел негоже иметь невесту или бороться за нее, а вот судебному следователю, конечно, можно. Но в итоге в романе получился необычный для Достоевского персонаж – без фамилии, но с профессией, и профессия эта четко выверена писателем.

Посмотрим пример еще из одного романа. Он куда более сложный и увлекательный, он демонстрирует, как в маленьком тексте, буквально в нескольких предложениях, Достоевский умещает огромный пласт исторических событий, так все просчитывая и подгадывая, чтобы читателю не к чему было придраться. Это самое начало романа «Бесы», где рассказывается про юношеские приключения условно главного героя Николая Всеволодовича Ставрогина. Напоминаю, что в семье его называют «принц Гарри». Вот что с ним происходит, когда он отучился в лицее и пошел на военную службу:

…Скоро было получено роковое известие, что принц Гарри имел почти разом две дуэли, кругом был виноват в обеих, убил одного из своих противников наповал, а другого искалечил и вследствие таковых деяний был отдан под суд. Дело кончилось разжалованием в солдаты с лишением прав и ссылкой на службу в один из пехотных армейских полков, да и то еще по особенной милости.

В шестьдесят третьем году ему как-то удалось отличиться; ему дали крестик и произвели в унтер-офицеры, а затем как-то уж скоро и в офицеры.

Действительно, за тремя предложениями скрывается целая биография – дуэли, убийство, разжалование в солдаты, какой-то подвиг, быстрый карьерный рост и отставка, которая будет прописана далее.

Тут каждый из нас может спросить той самой фразой Достоевского: это можно ли сделать? Черновиков, которые показали бы писательскую работу и то, как он выверял каждый факт, у нас, к сожалению, не осталось. У «Бесов» в этом отношении, как и у романа «Идиот», очень сложная история с черновиками. Оба романа писались во время заграничного путешествия супругов Достоевских, и, когда они возвращались в Российскую империю, Достоевский перепугался, что за ним следят, что будет полицейский надзор, что его будут обыскивать, и уничтожил почти все черновики. Но у нас остаются инструменты историко-литературного комментария, работы филологов, специалистов по истории литературы, которые могут показать, что все факты, указанные в этих трех предложениях, четко выверены и действительно не противоречили реальности.

Эпизод пришелся на в 1860-е годы, дуэли случились до 1863-го, Ставрогин служит, и, значит, все его противоправные деяния регулируются не общим российскоимперским судебным законодательством, а специальным сводом военных постановлений. В XIX веке, кажется, всего два института обладали своим собственным законодательством, отличавшимся от того, которое касалось обычных подданных Российской империи, – армия и тюрьма. Существовали специальные документы, которые регламентировали, как должно оценивать и наказывать противоправные деяния военных и заключенных.

Ставрогин – военный, и, согласно своду военных постановлений, за само участие в дуэли его действительно нужно было лишить прав и состояний. Далее говорилось, что того, кто создал повод для дуэли, обидел другого человека, нужно было разжаловать в солдаты. А вот того, кто убил своего визави на дуэли, нужно было судить уже уголовным судом и в любом случае отправлять на каторгу. Как мы видим из этого эпизода, каторги со Ставрогиным не случилось. Здесь, видимо, сработала та самая особенная милость, на которую сам Достоевский указывает.

Самое простое, что можно тут сказать про дуэльное законодательство, – его не существовало. Самый известный документ – дурасовский кодекс[5] – появился только в конце XIX века. И он шел параллельно с тем, что государство решило наконец-то дуэли узаконить и разрешить не казнить, не ссылать участников.

В этом случае все обычно вспоминают Куприна и его «Поединок», сравнивают с Пушкиным, Лермонтовым и Достоевским, а этого нельзя делать, потому что Куприн и его герои существуют в другой законодательной реальности, где дуэли разрешены. Герои так спокойно на них решаются и публично обсуждают их с друзьями, женами, без всякой секретности, потому что никто из них не будет наказан и сослан на каторгу за такую затею. Весь остальной XIX век живет в состоянии полусекретности: действительно, нужно договориться, рано утром где-то встретиться – только так, потому что если вдруг кто узнает, то и участников, и секундантов, и несчастного доктора, который пришел на всякий случай проконтролировать, не надо ли кого-то спасать, сошлют.

Я как неспециалист именно по пушкинским приключениям знаю, что только у Пушкина было больше 30 дуэлей и большая часть отменилась. Но после пушкинской дуэли все участники, и не только Дантес, который находился под арестом, могли очень серьезно пострадать, и только по высочайшей воле – и на фоне потери солнца русской поэзии – с ними ничего совсем страшного не произошло. Но если бы действовали по законодательству, все оказались бы в Сибири.

В 1863 году действовали все те же пушкинские правила: дуэли запрещены. Для гражданских все было написано в уголовных законах Российской империи. А для военных – в своде военных постановлений. Для военных появлялась особенная опция – быть разжалованным в солдаты, это ключевое отличие.

Итак, Ставрогин лишается дворянского звания и оказывается в солдатах. У солдата в Российской империи судьба незавидная. И самое главное – выбраться из подобной ситуации просто так невозможно. Ему нужны какие-то экстраординарные события, чтобы вернуться и стать обычным человеком, который не то что какими-то большими правами обладает, а хотя бы может самостоятельно перемещаться и принимать решения о том, где находиться. И здесь Ставрогину везет. Как указывает автор, в 1863 году он получает крестик. Судя по всему, здесь имеется в виду подавление польского восстания. Не было в 1863 году других крупных военных кампаний или операций, в которых бы участвовала русская армия и можно было совершить нечто, за что дали бы награду.

Этот самый крестик – Георгиевский крест, награда, относившаяся к ордену Святого Георгия, главному военному ордену Российской империи. Она была именно солдатской, то есть ордена разной степени получали офицеры, а солдаты, отличившиеся в бою, получали такой крестик. В статуте ордена прописан огромный список того, что нужно было совершить, чтобы такую награду получить. Я приведу только несколько примеров – Достоевский нас не подталкивает ни к какой идее, что мог бы сделать Ставрогин, но в целом перечень и уровень достижений понятен.

Итак, солдатского Георгия вручали тем, кто при атаке вдохновит своих товарищей, отнимет вражеское знамя, вызовется на опасное задание и успешно выполнит его, захватит в плен чужого генерала, спасет своего офицера или, получив ранение, все равно вернется в строй и продолжит битву. Есть еще где-то полстраницы с перечислением всех этих деяний и подвигов. В принципе, понятно, что герой должен был сделать что-то экстраординарное, чтобы получить такую награду.

Дальше ему несказанно везет. Чтобы стать унтер-офицером, награжденному человеку нужно было пройти очень простую, как нам кажется, процедуру: сдать общеобразовательный экзамен. Это было сложно, например, крестьянам, которые попадали в армию по рекрутскому набору, не имели образования и, даже будучи героями, будучи награжденными солдатским Георгием, были вынуждены оставаться солдатами. У Ставрогина было образование, экзамен он, судя по всему, легко сдал и получил чин унтер-офицера.

Следующая удача: как из унтер-офицеров, все еще прикованных к армии руками и ногами, стать офицером, ну или обер-офицером, младшим офицером? Обычно в мирное время унтер-офицеру нужно было прослужить минимум пять лет, чтобы претендовать на повышение. Но в военное время, во время проведения военных кампаний, процедура ускорялась и упрощалась. С чем это было связано? В российской армии, если мы говорим про мирное время, в XIX веке всегда был небольшой недокомплект офицеров. Для различных учений, маневров, смотров не нужно было большого количества образованных людей, обладающих правом повелевать некой большой или малой солдатской массой, а на жалованье можно было экономить. Поэтому в мирное время офицеров набирали неохотно.

Но когда начиналась какая-то военная кампания, этот недокомплект, недостаток, тут же становился явным и очевидным – и император издавал специальный указ, по которому процедура ускорялась, каждый раз прописывались новые обстоятельства. Такой указ был издан и в октябре 1863 года. Государь император постановил, что унтер-офицерам достаточно прослужить еще три месяца с момента издания указа, чтобы попасть в офицерский чин. Ставрогин образованный, уже с наградой, три месяца спокойно пережил и перешел в офицерское звание, попал на территорию Табели о рангах и, судя по всему, стал прапорщиком – в военной иерархии того времени это как раз 14-й чин.

Помимо статуса – он снова офицер – чин прапорщика давал ему личное дворянство и, что самое важное, свободу. После получения этого чина Ставрогин мог подать прошение об отставке, освободиться от армии и уехать дальше жить обычной жизнью героев Достоевского, то есть быть таким профессиональным бездельником. Если вы обратите внимание, то подавляющее большинство, а может быть, даже все главные герои романов Достоевского нигде не служат, ничем не заняты – они абсолютно свободные люди, накануне освободившиеся от всяких общественных и служебных пут, чтобы активно принимать участие в напряженном действии романа. Ставрогин освобождается и начинает жить относительно веселой жизнью, о которой мы потом подробно узнаем на страницах «Бесов».

Чем примечателен этот эпизод? Это нам с вами сейчас может показаться, что в нескольких предложениях изложена какая-то совсем неправдоподобно лихая биография: человек за несколько лет пережил разжалование в солдаты, а потом быстро поднялся по карьерной лестнице, стал офицером, освободился и поехал жить обычной жизнью героя Достоевского. Современникам Федора Михайловича, которые читали газеты, знали об этих указах, о подавлении польского восстания и о том, что там происходило, все это только на первый взгляд могло показаться фантастикой, потом читатели бы чуть-чуть задумались, вспомнили обстоятельства и сказали: «Ну да, так и было, вот герою повезло». Единственное, что их могло удивить, – фантастическое везение, которым писатель снабдил своего героя, а все остальное было правдой.

Неплохо работает мир Достоевского и с точки зрения бытовой экономики. Бывает, мы сейчас смотрим фильмы и сериалы – и вдруг у героя оказывается какая-то неправдоподобно дорогая вещь, которая не должна быть у персонажа с такой судьбой и такими проблемами, или героям дают слишком большие деньги, или просят за лекарства, за какую-то услугу неправдоподобно маленькие или, наоборот, крупные суммы. У первых читателей Достоевского подобных вопросов не возникло бы. С точки зрения экономики и бытовых подробностей он свой мир тоже неплохо выверял – не всегда, но об этом скажем чуть позже.

Один из самых иллюстративных примеров – это Семен Захарыч Мармеладов, герой «Преступления и наказания», и история, которую он рассказывает Раскольникову в кабаке при первой встрече. Он сообщает про злоключения своей семьи, про то, как они оказались в Петербурге и бедствовали, а потом произошло прекрасное: он получил назначение. И рассказывает Раскольникову следующее.

– Было же это, государь мой, назад пять недель. Да… Только что узнали они обе, Катерина Ивановна и Сонечка, господи, точно я в царствие божие переселился. Бывало, лежи, как скот, только брань! А ныне: на цыпочках ходят, детей унимают: «Семен Захарыч на службе устал, отдыхает, тш!» Кофеем меня перед службой поят, сливки кипятят! Сливок настоящих доставать начали, слышите! И откуда они сколотились мне на обмундировку приличную, одиннадцать рублей пятьдесят копеек, не понимаю? Сапоги и манишки коленкоровые – великолепнейшие, вицмундир, всё за одиннадцать с полтиной состряпали, в превосходнейшем виде-с.

Дальше он сообщает, что шесть дней назад получил первое жалованье – двадцать три рубля сорок копеек, и уже переходит к рассказу о своей большой трагедии: он неожиданно решил уйти в запой, украл у своей жены Катерины Ивановны деньги, которые остались после решения каких-то бытовых проблем, из сундука достал, ушел в кабак и вот пять дней уже не просыхает, пропил деньги, которые украл у жены, и даже выменял на очередную порцию алкоголя вицмундир вместе с манишками и сапогами – те самые, за одиннадцать рублей и пятьдесят копеек. В чем же тут трагедия? Нас это не особо цепляет – ну пропил и пропил, оказался в кабаке. Не то чтобы «с кем не случается», но литература и кинематограф полнятся историями пропащих несчастных пьяниц, которые расстаются в том числе с одеждой или с каким-то имуществом, чтобы получить алкоголь.

Читателю XIX века, знакомому с ценами XIX века, то, что произошло с Мармеладовым и, главное, какой ценой он получил очередную дозу алкоголя, должно было казаться действительно огромной трагедией, которая разрушает судьбы и семьи. Дело в том, что в середине XIX столетия алкоголь – один из самых дешевых товаров. Все дорогое: еда дорогая, бытовые предметы дорогие, одежда дорогая; все это нужно искать, заказывать, платить, копить деньги, а алкоголь дешевый.

Возьмем близкий Достоевскому пример. У него был брат Михаил Михайлович (его мы уже несколько раз упоминали). До того как в 1860-х годах братья занялись литературой, Михаил держал табачную фабрику. И оставил после себя интереснейший документ – приходо-расходный журнал по табачной фабрике, в котором фиксировал, сколько денег он потратил на тот или иной предмет, объект или услугу, необходимые для функционирования предприятия. Документ малоизученный и малообсуждаемый, но интересный не только филологам, потому что имеет пересечения с судьбой великого русского писателя, но и, например, экономистам и социологам, потому что Михаил Михайлович записывал буквально всё. Например, сколько он тратил на извозчика, путешествуя из дома на фабрику, – 50 копеек, ежедневно один и тот же маршрут. Но в рождественские и новогодние праздники на то, чтобы проделать этот путь на извозчике, он тратил уже 60 копеек, и, судя по всему, для XIX века так же, как для нас сейчас, было актуально понятие повышенного спроса, возникающего в праздники.

Я приведу несколько примеров из этого приходо-расходного журнала, опять-таки очень удобного, потому что товары разные и точно указаны цены. Это середина 1850-х годов. К 1860-м цены могли поменяться, но именно пропорция – разница цены алкоголя и цены остальных товаров – сохранялась.

Например, 31 декабря 1853 года Михаил Михайлович Достоевский купил 50 бутылок красного вина (возможно, что-то отпраздновать) и заплатил за это 9 рублей 50 копеек. Получается 19 копеек за бутылку – такие были цены. Для сравнения: в это же время он покупал новую продукцию для фабрики. Нож для резки бумаги он купил за 75 копеек. Один висячий замок – за 80. Купил чернильницу и линейку – каждый предмет за 20 копеек, а топор и циркуль вместе ему обошлись в 90 копеек. Здесь перечисляются простые бытовые предметы: висячий замок, нож для резки бумаги, циркуль – и все это дороже, чем одна бутылка вина.

Одежда была еще дороже, потому что никакого массмаркета не существовало. Всё либо шьется на заказ (есть различие, у дорогого портного или у кого подешевле), либо покупается бэушное. Но все равно, чтобы собрать человека на службу, обеспечив его там каким-то минимальным набором одежды (панталонами, сапогами, нижними рубашками, которые тогда воспринимались как белье, манишками и, главное, вицмундиром – самым дорогим элементом одежды любого чиновника, потому что нужно выбрать сукно, его специально пошить, прождать определенное время), действительно нужно было потратить 10–11 рублей.

Не стоит думать, что в кабаке у Мармеладова его вицмундир и все остальное приняли за те самые 11 рублей. Если бы на все 11 рублей ему налили, например, вина, он бы не дожил до разговора с Раскольниковым. Кабаки за бесценок, за несколько бутылок забирали у людей действительно дорогие вещи, а потом их перепродавали – это была обычная процедура.

Кстати, человек, который занимается перепродажей, на страницах «Преступления и наказания» тоже существует. Сестра старухи-процентщицы Лизавета как раз ходит по разным лавкам и заведениям и собирает такую одежду. Здесь, конечно, можно предположить, что где-то и вицмундир Мармеладова мелькнул в ворохе тряпья, который она собирала, но это слишком сильное предположение. В любом случае профессия и сам процесс в «Преступлении и наказании» присутствуют. И это все – от цены до того, чем заканчивается подобный обмен, – для людей XIX века тоже крайне правдоподобно. Они нисколько не смутятся того, что происходит с Мармеладовым, что он после подобного боится возвращаться домой. Они представляют, сколько это стоит и что его ждет дома, как случившееся будет воспринято женой. Именно поэтому он домой не идет.

Но давайте не будем совсем Федора Михайловича расхваливать и превращать его произведения в абсолютно достоверный документ эпохи – как у него написано, так и было в реальном XIX веке. Есть у него и то, что, наверное, хочется назвать ошибкой, хотя, если присмотреться, это больше похоже на осознанное искажение реальности в угоду художественному замыслу. В том же «Преступлении и наказании» есть два ключевых момента, важные именно для философии и идеологии этого романа, которые противоречат действительности.

Первый из них – это 30 целковых, которые получила Соня Мармеладова, когда впервые вышла на панель. 30 целковых – это огромная сумма. Целковыми называли серебряные рубли. В XIX веке существуют два вида валюты – серебро и бумажные деньги. Между ними устанавливается разная пропорция, бумажные деньги обычно стоят дешевле, чем серебряные рубли, и люди постоянно пересчитывают из бумаги в серебро. В данном случае говорится именно «целковые» – это серебро, огромная сумма. Для примера: мать Раскольникова получала годовой пансион в 120 рублей, а Мармеладов, как мы недавно говорили, получал в месяц жалованье в 23 рубля. Здесь – 30 рублей за один раз.

Посмотрим на документы того времени: в 1860-е годы различные государственные службы фиксируют состояние борделей и проституции в Петербурге. В документах сохранились примеры, сколько получали проституированные женщины того времени. Счет шел на копейки, на десятки копеек, иногда рубли. 30 целковых – это опять-таки безумно большая сумма, неправдоподобно большая. Неприятно об этом говорить, но не то чтобы Достоевский не знал, сколько это может стоить. Что происходило именно в 1860-е, свидетельств нет, но в 1840-е в переписке он признавался брату, что ходит по такого рода заведениям и представляет себе, сколько стоят услуги проституированных женщин; в частности, он жаловался брату, что они дорожают – неудобно.

Примерное представление о стоимости подобных услуг Достоевский имел. Но ему не реальность нужно было изобразить – ему нужно было достроить и по-особому подсветить образ Сони Мармеладовой. И здесь, как еще в нескольких моментах в «Преступлении и наказании», важно символическое значение числа. Что такое 30 для христианской традиции? Это всегда 30 серебреников. А здесь 30 целковых, целковые – это серебряные рубли. Соня Мармеладова буквально получает за то, что продала себя и пошла на преступление против себя, 30 серебреников. Это стоимость предательства. Писателю нужно было акцентировать внимание именно на этом, а не на реальной цене подобных услуг.

Поэтому число 30 остается, и, кстати, в романе часто, когда речь заходит именно о денежных суммах, которые платятся герою за то, чтобы он предал себя, отказался от чего-то, от какого-то своего желания и пошел на поводу у чужих желаний, опять-таки, предлагают что-то связанное с числом 30. Главные моменты связаны со Свидригайловым. Марфа Петровна, его жена, его выкупает из долговой ямы за 30 тысяч, и такую же сумму, 30 тысяч, Свидригайлов предлагает Дуне Раскольниковой, чтобы она бросила все и уехала с ним, опять-таки предав себя и свою семью.

Еще один момент, когда в «Преступлении и наказании» Достоевский искажает реальность, связан с географией, с пешими путешествиями Раскольникова по Петербургу. В романе есть несколько эпизодов, когда Раскольников оказывается на набережной Канавы. Тогда так называли Екатерининский канал, ныне канал Грибоедова. Он встречается Раскольникову на пути от его дома до дома старухи-процентщицы. И так мы узнаем, что Раскольников живет по одну сторону канала, а Алена Ивановна, которую он убивает, – по другую сторону. Екатерининский канал, Канава, канал Грибоедова – важная административная артерия в Петербурге XIX века, потому что она разделяет две полицейские части – Казанскую и Спасскую. Раскольников живет в Казанской части, Алена Ивановна – в Спасской. Делами, связанными с различными преступлениями, и в том числе смертоубийствами, по обе стороны канала занимаются разные полицейские чиновники. Но в «Преступлении и наказании» это одни и те же люди.

Сразу после убийства Раскольникова вызывают в полицейскую контору, он пугается, что его уже заподозрили и сейчас поймают, но все-таки идет. Там он, например, встречает поручика Пороха, к этой же конторе относится Заметов и Порфирий Петрович. Выясняется в самом романе, что вызвали Раскольникова не из-за убийства и какого-то преступления, а потому, что он не платит за квартиру. Не платит-то он в Казанской части, но, когда он оказывается в конторе, все вокруг говорят про убийство старухи-процентщицы и ее сестры Лизаветы, которое произошло в Спасской части.

Здесь Достоевский осознанно сокращает количество полицейских контор и чиновников, чтобы все происходило в одном помещении и при участии одних и тех же людей. С одной стороны, можно предположить, что он решил не утяжелять свой роман и не добавлять людей, а все упростить, сжать, чтобы действие происходило локально, даже камерно.

Но можно посмотреть на этот эпизод и по-другому: административное деление в данном случае было проигнорировано в угоду художественному замыслу. Канава, Екатерининский канал – помимо того, что это административная артерия, – еще и важный рубеж, который Раскольников переходит. Он каждый раз останавливается на набережной, думает, что делать дальше, и, пересекая мост, как будто переходит определенную черту.

Момент перехода и преступления для романа «Преступление и наказание» оказывается ключевым. Здесь, конечно, можно достаточно смело допускать, что Достоевскому момент перехода определенной границы был гораздо важнее того, сколько в конторе чиновников и кто что должен расследовать.

Федор Михайлович Достоевский, несмотря на ужасающе быстрый темп работы, мог позволить себе остановиться и подумать, как бы обустроить свой художественный мир, сделать более пунктирной границу между ним и реальностью, чтобы поглубже заманить своих читателей.