Что происходит с героями после смерти и каким образом мир писателя продолжает жить после того, как его самого не стало

Часть контекстов, в которых сейчас упоминают Достоевского, всуе поминают имя великого русского писателя и достоевщину, будут связаны именно с особым психологизмом, противоречиями, вывертами человеческой психики и человеческого сознания, как он их видел. Но еще большая часть текстов будут связаны со всякой чернухой – смертями, убийствами и прочим-прочим. И если мы посмотрим, например, новости, то именно различные смертоубийства будут объясняться особым психологизмом, особой психологией и вывертами человеческого сознания.

Смерть в этом смысле вообще кажется органичной частью вселенной Достоевского – с этим сложно поспорить. Но важно понимать, какая это смерть – быстрая, случайная, странная. Отношение Достоевского к смерти внутри своей вселенной похоже на его отношение к деньгам. Мало кто из героев писателя нормально зарабатывает себе на жизнь. Мы уже говорили о том, что все они профессиональные бездельники. У них есть какой-то капиталец, пользуясь которым они могут ничего не делать и быть героями Достоевского. А те люди, которым капиталец нужен, получают его случайно – выигрывая на рулетке, получая наследство, украв деньги и так далее. То есть нет зарабатывания как нормы. И точно так же во вселенной Достоевского есть сама смерть – нет процесса умирания, медленного, мучительного, проникнутого рефлексией перехода из состояния жизни в состояние смерти.

Этим у нас отличается другой большой русский писатель, Лев Николаевич Толстой. В первую очередь в голову приходят два его текста – «Война и мир» и «Смерть Ивана Ильича». Если мы говорим про роман «Война и мир», то это Андрей Болконский, который медленно, в меру мучительно умирает и на поле Аустерлица, и после Бородинского сражения, очень подробно описывая все, что с ним происходит, что нового он начинает чувствовать, как он по-новому начинает осознавать и жизнь, и смерть. И то, что можно было описать коротко – может быть, Достоевский описал бы это коротко, – у Толстого превращается в очень долгую рефлексию.

«Смерть Ивана Ильича» вообще особый текст, крайне тяжелый, в нем изображено долгое и мучительное умирание человека от рака. Многие медики свидетельствовали, что Толстому точно удалось передать, что человек чувствует и думает и что он физически испытывает. Быстрые смерти у Толстого тоже есть – не нужно воспринимать каждого нашего писателя как заведенную машинку, которая, выработав одну философию, начинает всюду повторять ее и применять: если у Толстого умирание и медленные смерти, то это случится со всеми героями, а если у Достоевского они быстрые и случайные, то тоже у всех подряд. Нет. Но философия автора и его особое отношение к той или иной проблеме формируется авторитетными текстами, а дальше начинаются повороты и необходимости художественного мира.

Медленные смерти у Достоевского тоже присутствуют. В романе «Подросток» – Макар Долгорукий, названный отец главного героя. В «Униженных и оскорбленных», раннем произведении 1860-х годов, – маленькая девочка Нелли, умирающая от чахотки. Илюшечка в «Братьях Карамазовых» тоже медленно угасающий ребенок. Все это тексты разных периодов, и, что важно и симптоматично, их объединяет болезнь – долгая, мучительная, стачивающая человека. И вместе с этими героями хочется обязательно вспомнить еще одного персонажа, который по признаку мучительной и медленно убивающей болезни подходит, а по тому, как он себя ведет, не подходит.

Вообще, это, наверное, один из самых важных персонажей в художественном мире Достоевского. Он очевидно второстепенный и, может быть, поэтому часто игнорируемый – если не исследователями (исследователи-то его как раз любят), то читателями и толкователями. Этого персонажа обычно безбожно вырезают из экранизаций романа, где он, собственно, живет и действует.

Речь об Ипполите Терентьеве из романа «Идиот» – молодом юноше, который, как он сам про себя говорит, жизнь не пожил, но силы в себе чувствует огромные, силы оратора, силы властителя дум. Он фантазирует о том, что может подчинять себе толпу, но у него чахотка, и он от нее умирает. В определенный момент герой решает, что ждать не будет, он хочет со всем покончить. Он приезжает в пригород Петербурга Павловск, где в тот момент живут главные персонажи романа «Идиот», и, собрав их всех вместе в ночи и так, чтобы дотянуть до наступления утра, читает свое большое объяснение – это финальная исповедь перед тем, как он собирается совершить то, что задумал. В этой исповеди у Ипполита постоянно мелькают слова «суд» и «приговор». Он чувствует себя осужденным и даже фантазирует: что будет, если он сейчас совершит преступление? Врачи сказали, что ему осталось жить три недели. А если он сейчас покусится на убийство? Что судебная система будет с ним делать? Как они будут рассматривать этот кейс? Ему все равно уже нечего терять, но у них процесс, система – а тут три недели осталось.

Конечно, он преподносит все это как щекочущую нервы и веселящую его фантазию. С другой стороны, на поиск, что бы такого совершить, можно смотреть как на попытку подвести какую-то логику к своему состоянию. Этот человек приговорен к смерти, у него на руках приговор, озвученный авторитетными лицами, но не государственными чиновниками, а врачами, и при этом человек не знает, что он такого совершил. Фантазия об убийстве может быть попыткой хоть как-то объяснить, почему его должны казнить, хотя на самом деле он ничего не сделал или не понимает, что сделал.

И конечно, самый важный пафос во всем образе Ипполита: он не готов смиряться с этим умиранием. Он не готов терпеть – ведь он знает, что с ним должно произойти, – и подчиняться этой системе. Он хочет взять все в свои руки. В конце своего объяснения он произносит следующее:

…Я умираю вовсе не потому, что не в силах перенести эти три недели; о, у меня бы достало силы, и если б я захотел, то довольно уже был бы утешен одним сознанием нанесенной мне обиды; но я не французский поэт и не хочу таких утешений. Наконец, и соблазн: природа до такой степени ограничила мою деятельность своими тремя неделями приговора, что, может быть, самоубийство есть единственное дело, которое я еще могу успеть начать и окончить по собственной воле моей. Что ж, может быть, я и хочу воспользоваться последнею возможностью дела? Протест иногда не малое дело…

Здесь Ипполит воплощает и проговаривает очень важную для всего романа «Идиот» проблематику. Он приговорен к смерти. Он знает почти наверняка, когда она наступит, и вынужден проживать последние дни с этим знанием. Посмотрим на других персонажей романа, но в первую очередь на трех главных – князя Мышкина, Настасью Филипповну и купца Парфена Рогожина. Они тоже приговорены к событию, состоянию или деянию. По-хорошему, если мы внимательно вчитаемся в первую часть романа, где все они только встречаются, знакомятся и между ними устанавливаются отношения, мы уже поймем, чем все закончится для каждого из них.

И в этом смысле роман «Идиот» Достоевского очень похож на современную франшизу «Пункт назначения». Можно по-разному судить о художественной ценности этих фильмов, но там нам демонстрируется интересная идея. В самом начале мы узнаем, что герои, несколько человек, должны погибнуть. В самом начале этого не происходит – у нас есть только некое пророчество, которое не сбывается, и весь фильм мы наблюдаем за тем, как герои разными способами, стараясь угадать задумку, понять по знакам, что-то еще сделать, пытаются уберечь себя от этой судьбы. Роман «Идиот» похож по структуре и по задумке. Мы заранее знаем, что все погибнут, что станет с князем Мышкиным, что станет с Рогожиным, что станет с Настасьей Филипповной, и далее просто 500 страниц наблюдаем, как герои сопротивляются, находят, казалось бы, выход из ситуации и сходят с пути, который им предначертан, к которому они приговорены. А потом по какой-то причине, часто – по вот этой парадоксальной психологии, все равно возвращаются на тот самый путь и в итоге гибнут.

Но также важно сказать, что вот эта приговоренность к смерти, умирание и последующие возникающие интересные образы для Достоевского связаны с его собственной биографией. Он сам был приговоренным к смерти – ему зачитали смертный приговор, он знал минуту, когда это произойдет, и жил с этим знанием сначала несколько дней, а с обострившимся знанием, когда он уже все видел своими глазами, когда его привезли на место казни, прожил несколько минут. Я говорю про инсценировку казни петрашевцев. К слову сказать, не все участники кружка действительно выдержали эту пытку. Был среди петрашевцев человек, который (так они вспоминали и описывали, что произошло на плацу, где их должны были расстрелять) прямо в тот момент сошел с ума: человек в момент изменился и из того, кого они знали, превратился в другого – смеющегося, нервно-дерганого; действительно, к нормальной жизни он больше не вернулся.

Для Достоевского в контексте этой казни возникает проблематика не только приговоренности к смерти – он лучше многих понимает, что такое быть приговоренным к смерти и проживать эти моменты, как это ощущается: вызывает ли это протест, хочется ли, чтобы это наступило быстрее, есть ли надежда на какое-то избавление. Для него здесь возникает еще другой образ. В письме брату, которое он пишет сразу после несостоявшейся казни и за несколько дней до отправки в Сибирь, не имея возможности встретиться лично, он рассказывает, что казнь стала для него моментом перерождения. Он здесь разделяет себя, все свое существо, и, например, пишет:

…Та голова, которая создавала, жила высшею жизнию искусства, которая сознала и свыклась с возвышенными потребностями духа, та голова уже срезана с плеч моих. Осталась память и образы, созданные и еще не воплощенные мной. Они изъявят меня, правда! Но во мне осталось сердце и та же плоть и кровь, которая также может и любить, и страдать, и желать, и помнить, а это все-таки жизнь![10]

В этом коротком послании Достоевский фиксирует важный для себя момент частичного умирания. Он это будет отражать в общении с другими корреспондентами уже после каторги, когда он уже несколько раз отрефлексировал в своей голове этот опыт пребывания приговоренным к смерти и превратил в какие-то новые сюжеты. Достоевский будет говорить для себя, что в тот момент он пережил нечто похожее на смерть, а дальше жизнь для него продолжилась.

И здесь мы вступаем на уникальную территорию – то, что отличает Достоевского и его художественный мир от художественного мира многих других писателей: у него не только нет умирания, а его герои активно бунтуют против умирания, желая взять этот процесс в свои руки. В его художественном мире еще и со смертью ничего не заканчивается. Что бы ни произошло с героем, это не последнее событие в произведении – героя не забывают, он продолжает жить.

Кажется, пиком рассуждения Достоевского о смерти стала так называемая малая проза в составе «Дневника писателя». Уже несколько раз упоминали это особое произведение, сконструированное Достоевским в 1870-е и состоящее по большей части из его публицистических реакций на актуальные события тех годов. Также есть там воспоминания о днях минувших, есть несколько самостоятельных образцов прозаических текстов, повести и рассказы, включенные в состав «Дневника писателя». Все они предваряются рассказом Достоевского о том, что же его натолкнуло на написание такого текста, какое воспоминание или впечатление, и дальше он приводит вполне себе самостоятельные художественные единицы.

К малой прозе Достоевского из 1870-х годов в «Дневнике писателя» относятся четыре произведения. Это «Бобок» 1873 года, «Мальчик у Христа на елке» 1876-го, «Кроткая» того же 1876-го и рассказ «Сон смешного человека» 1877-го. Разные по сюжету, казалось бы, разные по проблематике тексты объединяются подспудно одной общей идеей. Во всех четырех текстах имеет место смерть и после смерти все продолжается. Не «жизнь», а именно художественная вселенная Достоевского, особый метод, психология и так далее – все продолжается. И продолжается не где-то там в читательском сознании, а в самом тексте.

Например, «Бобок», рассказ 1873 года. Главный герой, скорее достаточно неуспешный петербургский публицист, в подпитии оказывается на кладбище, то ли засыпает, то ли впадает в полубредовое состояние, то ли, наоборот, находится в ясном сознании, а то, что с ним дальше происходит, – самая настоящая реальность. Но главное – он начинает слышать, как под землей между собой переговариваются мертвецы. Из их разговоров он узнает, что в таком состоянии они пребывают 40 дней; когда эта последняя черта подходит (один покойник уже близок к ней), прекращается активная деятельность сознания и разговоры, а то, что осталось от человека, от его существа, повторяет только одно слово: «Бобок, бобок, бобок». Отсюда и название рассказа.

Пока роковая черта еще далека, герои продолжают жить буквально обычной жизнью, только не ходят друг к другу, не могут поздороваться за руку или поклониться. А в остальном их речевые характеристики, помыслы ничем особым не отличаются. В этом рассказе сохраняются чиновная иерархия, чинопочитание, страсти, стремление героев к какому-то разврату, житейские обиды – все сохранено, продолжает жить. Несмотря на то что тело неподвижно, сознание существует и продолжает разговаривать.

Жуткий, душераздирающий рождественский рассказ «Мальчик у Христа на елке» – про бедного ребенка в большом городе, который зимой, под Рождество, насмерть замерзает на улице и не замечает этого. Он ходит по городу, ищет, где бы согреться, заглядывает в витрины, видит богатых детей, у которых настоящая елка. Где-то в подворотне ему становится холодно, холодно, холодно, а потом неожиданный переход – за ним приходит некто и забирает на елку. И уже позже мы вместе с мальчиком узнаем, что он находится не в здании, не в помещении, а именно в другом мире. Это Христова елка – на нее приглашают и забирают таких несчастных детей, которые под Рождество погибли где-то на улице столицы, а может, и другого города. Туда же попадают не только дети, но и их несчастные матери, которые чаще всего погибают первыми, после чего ребенок оказывается на улице один и становится жертвой то ли обстоятельств, то ли погоды, то ли жизни в принципе.

Третье произведение из малой прозы – повесть «Кроткая». Необычный для Достоевского текст, целиком и полностью посвященный отношениям мужчины и женщины. Не чужда ему была эта проблематика – человек дважды женат, имел любовницу, и в каждом из его произведений так или иначе присутствует любовная интрига и поднимаются различные проблемные аспекты отношений мужчины и женщины, часто не состоящих в браке. «Кроткая» – это именно повесть про брак, про то, как два человека, связанные вместе не чувством, не симпатией, привязанностью, а узами законного брака, вынуждены сосуществовать, и про то, что происходит в конце.

В конце происходит самоубийство жены, молодой героини этого произведения. Условно в конце – это если фабулу рассматривать. О самоубийстве мы узнаем в самом начале, и дальше ее супруг, оставшийся один, на протяжении всей повести вспоминает их прошлое, рефлексирует над своим и ее поведением, пытаясь разобраться, осудить или оправдать то ли ее, то ли себя, но для этого текста важен образ суда. Достоевский предлагает особый художественный прием – невидимый стенограф, который записывает за страдающим героем его монолог, произнесенный вслух. Конечно, стенография может отсылать нас к опыту самого писателя – он так свои тексты и создавал. Но для XIX века стенография, наверное, как и для нас сейчас, ассоциируется в том числе с судебными процессами, на которых присутствовали стенографы, записывавшие все, что говорилось в зале.

Композиция повести интересная, потому что она как раз идет с конца – мы уже знаем, чем все закончится. Далее герой рассказывает нам, с чего все началось, и через переплетение межличностных отношений подводит нас к тому, чем все закончилось, и мы как будто снова оказываемся в начале. Для него самого это тоже болезненный и очень тяжелый круговорот жизни и смерти. Но, что самое главное, у нас есть умершая героиня – вроде бы все, а ничего не заканчивается, даже если она сама не продолжает где-то жить после смерти – не знаем, могла ли она оказаться у Христа на елке. Остается человек, с ней связанный, остается там же, где был, – среди живых, в художественном мире Достоевского. И он не допускает ее смерти, не дает ей умереть окончательно – в его воспоминаниях, в проблемности их отношений она продолжает жить. Когда он это говорит, когда мы это читаем, герой, кажется, с собой ничего не сделает, он так и останется внутри их отношений, не давая ей умереть окончательно.

И последнее произведение, тоже по-своему интересное и необычное, – это «Сон смешного человека». Рассказ необычный в принципе для литературы XIX века. Были произведения, как и он, названные фантастическими повестями, фантастическими рассказами. Но одно из главных событий, которое там происходит, литературой все равно освещалось нечасто. Герой также задумывается о самоубийстве, ему чудится, что он его все-таки совершает, и смерть не наступает. Он путешествует между планетами, смотрит на космос и оказывается на другой планете, похожей на Землю, в другом сообществе.

Вот этот момент необычный, несмотря на то что рассуждения и фантазии про космос уже начинались. Все смотрели на звезды, думали, что там за ними. Но именно замахиваться на путешествие на другую планету писатели не особо решались. Достоевский своему герою, якобы погибшему, дал совершить такое путешествие и подчеркнул, что, казалось бы, вот момент смерти – всё. Но нет! После этого герой улетает в другие миры, разрушает там цивилизации, создает государства и религии, живет полной жизнью, которой не жил у себя в Петербурге, пока был относительно успешным чиновником.

Кстати, здесь можно упомянуть и, например, последний роман Достоевского «Братья Карамазовы», написанный уже после всех этих четырех произведений, где тоже есть смерти. Две самые главные: одна – относительно медленная, другая – быстрая. И на ней тоже все не заканчивается. Это Зосима, важный персонаж для одного из братьев Карамазовых, Алеши, старец из монастыря, в котором частично происходят некоторые события романа. Он умирает и оказывается в центре конфликта уже после смерти, потому что все говорят про его святость и про то, будут ли его мощи нетленными. То, что появляется характерный трупный запах, крайне шокирует героев, и этот Зосима уже после смерти оказывается центром скандала, живет и существует, оценивается персонажами, является им в воспоминаниях и так далее.

То же самое происходит с быстрой смертью – с Федором Павловичем Карамазовым. Спойлер, конечно, рассказала. Сравним с «Преступлением и наказанием». В начале Раскольников убивает старуху-процентщицу, и, по-хорошему-то, она пропадает как субъект, чье существо и чья жизнь были важны. Снится она Раскольникову один раз в кошмаре – вот и все. А Федор Павлович Карамазов – благодаря тому, что в этом романе освещается судебный процесс, личность убитого, личности возможных убийц, да и вообще обстоятельства этого дела продолжают обсуждаться в суде и самими братьями Карамазовыми, – даже после смерти продолжает существовать в художественном мире этого романа, до последнего не отпуская никого из своих сыновей.

Интересно обратить внимание на разницу между произведением, написанным в середине 1860-х годов, и тем, что создано под конец 1870-х, как раз «Братьями Карамазовыми». Судя по всему, у Достоевского сформировалась некая концепция или выработался механизм, как обращаться со смертью, как это событие преображать и использовать.

Это все устанавливает в художественном мире Достоевского очень интересный и, возможно, до сих пор влияющий на нас закон: смерть есть, но с ней ничего не заканчивается. Это особое ощущение от вселенной, особая ситуация, парадигма, в которой живут его герои, которая может переходить и на наше читательское восприятие. Ни один из романов не ощущается как законченный. Ни один из романов не ощущается как последний. Нет ощущения, что все сказано, все решено.

Писатель это делал с особой целью. Если посмотреть на черновики, задумки и то, как он выстраивал художественный мир, он еще и сам заканчивать не собирался. Мы уже упоминали про «Преступление и наказание»: он специально отправил Раскольникова в Омский острог в условия, в которых сам был на каторге и которые, если что, мог хорошо написать. В конце Достоевский пишет:

Но тут уж начинается новая история, история постепенного обновления человека, история постепенного перерождения его, постепенного перехода из одного мира в другой, знакомства с новою, доселе совершенно неведомою действительностью. Это могло бы составить тему нового рассказа, – но теперешний рассказ наш окончен.

В этом смысле завершение эпилога, где Раскольников остается с Соней, возможно, указывает на то, что другая история намечалась и, если что, ее можно было из черновика извлечь, собрать из отдельных слов и идей, которые роились в записных книжках, и продолжить говорить про Раскольникова.

«Братья Карамазовы» – роман, имеющий такое относительно душеспасительное, жизнеутверждающее окончание, не был закончен на самом деле. Достоевский планировал писать вторую часть, собирал для нее материалы, что-то придумывал, что-то рассказывал друзьям и приятелям. Сохранились разрозненные истории о том, что же он хотел сделать, но не успел. Достоевский из всех русских писателей, если мы не берем Пушкина и Лермонтова, погибших на дуэли, умер достаточно рано и неожиданно.

Он не был любителем подставлять себя, жил достаточно осторожно (если не считать игры на рулетке, которая как-то щекотала нервы), так как приключений юности в кружке петрашевцев и потом на каторге ему хватило. Болел эпилепсией – полжизни, как известно, у него стоял этот диагноз; периодичность и сила припадков менялась – то сокращались сроки между припадками и они становились сильнее, то, наоборот, по несколько месяцев, а то и полгода он мог жить без них. Болезнь тяжелая, она, как и сейчас говорят, угнетает физическое, эмоциональное и, главное, интеллектуальное состояние. Как фантазируют и даже предполагают достоеведы, может быть, не было эпилепсии – иначе в конце 1870-х годов он бы не смог написать роман «Братья Карамазовы». Эпилепсия может влиять на когнитивные способности и разрушать их.

И, что удивительно, при переживаемом – в данном случае я говорю про эпилепсию – Достоевский не видел для себя конца, не видел для себя смерти. Скончался он скоропостижно от горлового кровотечения. Федор Михайлович Достоевский здесь может быть антирекламой курения. Алкоголь он не пил (эпилептикам его было нельзя), а вот курил очень много.

Здесь интересно усматривать параллели между тем, как человек жил и себя мыслил, и тем, какой мир он построил. Не было в этом мире умирания, болезни, разрушающей и угнетающей человека так, что он лежит и ничего не делает, просто оценивая то, что было, вынося себе приговор. Не было этого в жизни Достоевского – не было этого и в его художественном мире.

И, может быть, это особое мироощущение нас так привлекает и притягивает к художественному миру Достоевского. Он – при всей своей чернушности, при всем ужасе промежуточных событий – не заканчивается. В этом мире как бы не захлопывается крышка гроба. Мы не хороним героя, по крайней мере всех героев. В этом художественном мире нет смерти или она не такая, как нам видится в реальности, – тут как будто есть что-то позитивное.