– Тринадцатая бригада у больницы, свободна.

– Сейчас, подождите, – сонно ответила диспетчер. Повисла небольшая пауза. – Езжайте домой[3].

Настроение приподнялось: даже странно, время – два часа ночи, а нас уже домой отпускают.

– Хотя нет, – уже бодрее произнесла диспетчер. Настроение снова упало.

– Аритмия.

– Внезапно. Р – разнообразие, – сегодня мы весь день ездили по «поднявшимся давлениям».

Чего только не было!

Что только не маскировалось под «высоким давлением»: несколько инсультов, инфаркт, тромбоэмболия легочной артерии… На самом деле давление оказалось причиной всего двух или трех вызовов.

– Мы тоже умеем удивлять, – устало отозвалась диспетчер, – записывайте адрес.

Дверь нам открыла весьма бойкая старушка с военной выправкой. Мне на секунду стало стыдно, что, будучи моложе ее почти на век, я смахиваю на знак вопроса. Но, честно говоря, слишком устал для испытывания стыда по этому поводу.

– Что беспокоит? – стандартный вопрос.

Я накинул электроды на сухонькое тело и начал снимать ЭКГ. Зеленые зубцы на экране, а затем на розовой ленте выдавали абсолютно нормальные комплексы. Ритмичные и возмутительно здоровые. Даже у меня таких нет.

– Ой, беспокоят меня волны. Знаете, они так накатывают, вот здесь в груди тесно становится! – бабуля, Алевтина Павловна, скрестила руки. – И вдохнуть поглубже хочется!

– Вы руками не двигайте! – кардиограф выдал на экране цунами и еще долго приходил в себя после эффектного жеста Алевтины Павловна.

– А, да, хорошо, – бабулька легла по стойке смирно.

– Одевайтесь. Давайте давление измерим, – на ее худой руке манжета никак не хотела застегиваться: крепления оказались слишком сильно разнесены, и пришлось проявить сноровку для ее фиксации.

Привычно заработала груша тонометра, в ушах застучали удары сердечных тонов. А стрелка все продолжала ползти вверх. Двести, двести десять, двести двадцать… Все выше и выше. Сонливость уходила вместе с цифрами. Когда стрелка добралась до трехсот, я невольно крякнул: больше качать было некуда – на циферблате не осталось цифр. А тоны были все так же звучны и не думали исчезать. Давление восьмидесятичетырехлетней старушки было больше трехсот. А она ходила, что-то рассказывала, изображала бурную деятельность и не была похожа на страдающего гипертоника.

Может быть, это у меня галлюцинация? Или тонометр бесстыдно врет? А может, я разучился измерять давление?

– Света… – Я замялся. – Что-то у меня забарахлило, можешь сама измерить давление?

За что я люблю своего врача – она (во всяком случае, пока) не бесилась и не раздражалась от моих косяков. Потом еще объяснит, почему не получилось или пошло не так.

Она молча взяла тонометр, поставила фонендоскоп и начала нагнетать воздух. Пока измеряла, я решил собрать таблетки для снятия криза.

К*** – 25 миллиграмм, м*** – 0,2 миллиграмма… На случай, если к*** не поможет. Так, что там еще? М***…

– Дима, на какой цифре у тебя начались галлюцинации?

– Хм. На трехстах.

Света кивнула и вынула из ушей оливы фонендоскопа.

– Тогда у нас с тобой коллективные глюки. Давай попробуем с к***…

Света на секунду задумалась.

– 50 миллиграмм.

В течение часа мы перепробовали все, что было в запасе. Но лучшим нашим результатом стало двести десять на сто десять. Алевтина Пална была бодра, весела и никаких признаков зашкаливающих цифр вовсе не демонстрировала.

– Вот, помню, когда к нам пришли немцы…

– Не сгибайте, пожалуйста, руку, – в ход пошла тяжелая артиллерия. Если уж э*** ее не возьмет… Это было что-то немыслимое. Нам оставалось только ждать, а старушка тем временем делилась с нами своей историей.

– Да, конечно… Ну, когда немцы пришли – это случилось очень быстро, – они же нам все самолеты сразу разбомбили… Отца убили через два дня после начала войны. Он у меня летчиком был. На бомбардировщике летал. Мама так говорила… И будущий муж, Коленька, – вот, видите фотографию, красивый какой, выправка какая! – тоже в авиации служил. Но на истребителе. Он у меня двенадцать самолетов сбил во время войны! Герой был.

А сын – капитан первого ранга! Только убили его. Пираты где-то в Африке. Давно было, лет тридцать назад. А дочка у меня в Португалию переехала! Она у меня молодец! Работает… В этом… Как его… Документы выдает иммигрантам. Хорошо, говорит, в Португалии. Лиссабон красивый! Вот только климат тяжелый: летом жара стоит, а зимой с Атлантики холод гонит, туманы всегда и промозгло. Думала перебраться к дочери, да куда уж там! Я с мужем в Азербайджане жила до самого распада Союза! Климат волшебный…

А зимой сорок первого было холодно! Минус сорок один, как помню. Фрицы осенью пришли, с первыми холодными дождями. Нас они не трогали – не нужны мы им были. Они только евреев собрали да в роще расстреляли… Там камень сейчас стоит. Как напоминание. Страшно было. Ходили в каждый дом, каждую комнату осматривали. Долго так, со списками сверяли.

Помню, смотрит на меня фриц, рукой махнул и дальше пошел. Это я сейчас понимаю, чего смотрел. А тогда – нет. Миновала меня роща. А вот соседей убили. Всех. Были у них дети, младшенькому год не исполнился. Тоже убили.

Страшно было, когда они прилетали. Летят, как рой ос – неба не видно. Даже жужжание похожее. Нас быстро в бомбоубежище воспитатели собирали. Сами всегда последними уходили. А в бомбоубежище лампочка тусклая. Как сейчас помню – всегда немного раскачивалась. И жили мы там по много часов: играли, занимались, мяч гоняли…

Помню, мама забрала меня из сада, а сестру из школы, пришли домой… Знаете, это сейчас стоят дома каменные, а раньше были только деревянные, деревенские. И у нас такой был. Пришли мы домой… А дома и нет. Яма только одна. Цветы стоят, раскачиваются. Флоксы. Розовые. А за ними яма. Все разбросано, раскидано… У нас на подоконнике чайник стоял. Эмалированный, желтый, а на нем цветы яркие. Мама только крышку нашла…

Жили мы после этого в бараке. Зима холодная была. Голодная. Немцы за едой пришли, а наши продуктовую базу разграбили. Все подчистую. Мама принесла тогда торт. Вафельный. Шоколадный. С мелкими орешками. Какой он был вкусный… Кипятком запивали – чая не было, сахара тоже… Ничего не было. И вот начинаем есть этот торт… А аромат у него какой! Сладкий-сладкий! А тут дверь распахивается, и входят фрицы. Двое. И запах с ними, горелого железа. Знаете, такой горький. Они пришли и забрали наш торт! Но один из фрицев, тот, что повыше, посмотрел на нас с сестрой и отрезал два небольших кусочка… Какие они были вкусные! А как мама плакала…

Вы ж, наверно, голодные! Не едите совсем уж… Отощавшие какие… Давайте я вам курицу разогрею? Будете? Почему? Кушать надо… Ну, может, хотя бы чайку? Есть колбаска. Не бог весть какая, конечно, но лучше, чем ничего. Точно не хотите есть?

А потом… Нас на улице собрали. Я была в васильковом платьице – Рождество уж скоро должно быть. Много народу… Ой, много! А в центре Васька, сосед наш. Жил через комнату в бараке. А с ним еще какие-то мужчины незнакомые… А окружают их фрицы. Хмурые. Злые. Кричат что-то. Васька ответил… А немец с размаху кулаком в лицо! Кровь на белый снег. От нее пар идет. Васька упал в руки фрицу – грудь тут же в крови вся стала. А другой фриц, что ударил его, выхватил пистолет и выстрелил в голову…

– Э, подождите-ка, Алевтина Пална, – я вынырнул из воспоминаний ветерана. Убаюкала? Кажется, что сам все это видел. – Давайте давление измерим.

Заметил, как у самого трясутся руки и чувствуется запах раскаленного железа. Такой, как после выстрела. Почему-то вспомнился Омут памяти – очень уж реальные образы перед глазами были. Так-так-так… Кто бы сомневался. Двести сорок! Вот черт!

– Давайте мы с вами лучше про Португалию поговорим?

* * *

– Жаль ее, – Света выпустила облачко дыма. Оно осветилось призрачным сине-белым цветом под лучами тусклого фонаря, – совсем одинокая.

Я только кивнул в ответ, а перед глазами – крышка от чайника. Эмалированная. Желтая.