Знаете, какие дежурства я не люблю больше всего? Те, что начинаются в восемь утра. Знаете почему? Потому что это означает подъем в пять часов. Для попадания на работу надо сначала ехать на автобусе в сторону метро, затем проехать от конечной до конечной через весь город, потом снова сесть на маршрутку и еще час трястись в пригород. Оставшиеся 500 метров пешком мимо кладбища и пустыря уже не столь принципиальны. Но у дежурств в восемь утра есть два плюса. Первый: они тоже заканчиваются в восемь утра, и есть шанс приехать домой до полудня. Второй: не надо оставаться на конференцию. Но когда накануне тренировка заканчивается в полночь… Плюсы перечеркиваются ранним подъемом.

Преодолев этот неблизкий путь из варяг в греки, потерпев пару поражений от грозных кочевников, вооруженных тележками и палками, пережив массовую миграцию бегемотов, оттоптавших мне ноги на пересадочном узле, выиграв генеральное сражение за место в маршрутке, я, уставший, помятый и голодный, все-таки доехал до работы. Там меня ждал приз – хороший наряд с лучшим фельдшером во главе. Правда, это означало, что легкой смены не будет.

Может возникнуть вопрос: почему я еду в такую даль, а не устроился куда-то поближе? Вопрос правильный и закономерный – ведь фельдшеров везде не хватает. Тут вмешался мой страх изменений и новых коллективов – почти весь курс устроился работать именно на эту станцию, где проходили практику. Уже что-то было известно и понятно. Плюс там работал мой педагог по реанимации, а это значит, в случае чего проще с ней связаться и получить консультацию. Не «ах», какие доводы, но… Так получилось.

Не успел я переодеться в форму, как по громкоговорителю раздалось: «Четырнадцатая бригада, Арнаутова, Болтунов. Четырнадцатая бригада, Арнаутова, Болтунов».

– Да что… Блин. – пробормотал я, чувствуя, как накатывает усталость.

В окне диспетчерской выдали сигнальный талон: «Высокое АД, Ж, 46 лет».

– Что там у нас? – Таня мельком глянула листок и кивнула. – Ну что, поехали. Володя, адрес…

До места с шутками-прибаутками мы доехали быстро – пробок не было, и удалось насладиться свободной дорогой. Нас вызвали в детский садик. У воспитательницы поднялось давление прямо с утра – видимо, дети были в ударе.

Пройдя по извилистым кислотно-зеленым коридорам, мы добрались до медкабинета. Интересно, кто этот талантливый «дизигнер» этого садика? Вероятно, дальтоник с когнитивными проблемами. Да, существует гипотеза, что зеленый цвет должен успокаивать, настраивать на позитив и расслаблять. Но… Никто, видимо, не пояснил этому горе-дизайнеру, что кислотные цвета раздражают. И неважно, какой это оттенок. Пока мы добрались до точки назначения, уже хотелось убивать все живое. Вот прям так, сразу и с порога.

– Здравствуйте, что случилось? – задала дежурный вопрос Таня. Совсем молодая медсестра, видимо, только-только из училища, тихо поздоровалась и указала на процедурный кабинет.

– Инна Николаевна пожаловалась на головную боль и головокружение. Я ей померила давление, было сто шестьдесят на девяносто… – медсестра тараторила.

– Что-нибудь давали? – Таня открыла дверь процедурной. На топчане лежала Инна Николаевна. Ухоженная, в теле, увидев фельдшеров, она постаралась встать. – Лежите, – остановила ее Таня, придерживая за плечо. Пациентка подчинилась и снова легла.

– Да, я дала ей… – медсестра замолкла, вспоминая. – К***, кажется, – промямлила она, испугавшись собственного голоса. Таня посмотрела на нее с беспокойством, подняв бровь.

– Кажется?

Медсестра еще больше стушевалась, постаралась слиться со стеной и, заикаясь, ответила:

– Д-да.

Пока Таня выясняла, чем же накормили пациентку, я быстро померил воспитательнице давление. Сто тридцать на семьдесят. Собственно, наше присутствие тут уже было не нужно. Но протокол гласил: еще надо снять ЭКГ и из-за головной боли и головокружения проверить неврологию. На кардиограмме, разумеется, никаких изменений не было.

– Поднимите руки. Сожмите мне пальцы изо всех сил. Сильнее. Угу. Следите за моим пальцем, – я поводил им из стороны в сторону, вверх и вниз, подвел к носу и обратно. – Закройте глаза. Коснитесь указательным пальцем носа, нет, не надо эту руку опускать. Хорошо. Коснитесь другой. Угу.

По части неврологии тоже все было в порядке. О чем я и сообщил Тане.

– Померь еще сахар, – попросила она, не отрываясь от сбора анамнеза и заполнения карты.

Щелк, щелк. Глюкометр и тест-полоски извлечены из сумки. Блеснул скарификатор.

– Ой! Что ж так больно?! – возмутилась Инна Николаевна, отдернув палец.

– Скарификаторы такие, – ответил я, собирая капельку крови на тест-полоску. Глюкометр на пару секунд задумался и выдал цифру: 10,1.

– Сейчас что-нибудь беспокоит? – спросила Таня, внимательно смотря на пациентку.

– Да голову немного тянет, – пожала плечами Инна Николаевна, – а еще пить постоянно хочу, сухость во рту. В туалет часто бегаю…

Таня кивнула, обмениваясь со мной быстрым взглядом. «Классика», – прочитал я в нем.

– Сейчас только голову тянет? – уточнила она. – Не тошнит, не мутит, голова не кружится?

– Да, только тянет, – подтвердила пациентка.

– Сахарный диабет когда-нибудь ставили?

Инна Николаевна медленно покачала головой.

– Да нет. А что?

– Показатели сахара у вас высокие. Вам надо к эндокринологу попасть и обследоваться на сахарный диабет.

Пациентка нахмурилась. Видимо, перспектива идти в поликлинику ее не устраивала.

– А вы не отвезете меня в больницу? – поинтересовалась она.

Теперь Таня также с беспокойством посмотрела на Инну Николаевну и медленно отчеканила:

– Скорая помощь занимается экстренными состояниями. А сахарный диабет не является таковым, если это не кома. Сейчас у вас ничего экстренного нет. Давление упало.

Пациентка быстро кивнула, поняв тщетность попытки.

– Поставьте свою подпись здесь и здесь. Это про то, что мы вас осмотрели и в больницу с нами не едете, – голос Тани смягчился.

Инна Николаевна быстро поставила подписи, и мы откланялись.

– Выздоравливайте!

* * *

– Это я чего-то не понимаю или что? Почему они все время так стремятся в больницу? Да еще сейчас, когда корону можно поймать легко и непринужденно? – Таня пожала плечами, садясь в машину.

– При этом, ты заметила, что те, кому действительно надо, упорствуют и ни в какую не хотят ехать? – добавил я, запуская двигатель.

– Да, я тоже обратила внимание на такую особенность. Говоришь им: не поедешь – умрешь. А они все равно рогом упираются и ни в какую: не поеду, в больнице корону подхвачу. – Она покачала головой, было заметно, как сильно ее это раздражало.

– Ладно, помчали дальше, – Таня щелкнула ручкой, убрала ее и дала мне телефон, – отзванивайся.

– Четырнадцатая на месте, свободна.

– Ага, хорошо, – по ту сторону трубки повисла тишина. Видимо, диспетчер выбирал, что нам дать. – А дай, пожалуйста, Таню.

Я протянул трубку.

– Да, слушаю. Мы что хотим? – спросила она у меня, прикрыв микрофон рукой, – ребенок или боль в животе?

Только не ребенок! Не люблю педиатрические вызовы! Точнее не так – детей я люблю. Работать с ними в зале, учить их… Но лечить – нет! Кричат, вопят, бьются в истерике, нередко совершенно неадекватные родители. Каждый раз получают стресс не только дети, но и я.

Почему-то вспомнился один максимально странный вызов. Не детский. Взрослый. Но с участием ребенка.

Сижу, осматриваю женщину, рядом девочка, лет двенадцати, выполняет уроки. А тут в комнату заходит муж. Зашел – что такого? Но… Он был голый. Вообще. Он стоял в проходе и как ни в чем не бывало интересовался, где взять полотенце. Я сидел в шоке и не знал, как на это реагировать.

Как бы вид меня не особо смутил – я уже такого насмотрелся, что этим меня вообще не удивить. Но меня вывело из равновесия, что взрослый мужик размахивает своими первичными половыми признаками в присутствии ребенка! Первым желанием у меня было связаться с опекой, честно говоря. Вторым – съязвить, что хвастаться нечем. Третьим – вызвать полицию.

Второе, что меня удивило, мягко говоря, как на это совершенно спокойно реагирует мама ребенка. Я не удержался от замечания, на что мужчина лишь пожал плечами и скрылся в коридоре. Служебку я, кстати, все-таки написал.

А еще дети – это какие-то существа с другой планеты. Все показатели у них отличаются от взрослых, меняются сто раз, пока они растут. Когда кто-то заикается, что ребенок – это маленький взрослый, мне хочется взять в руки учебник по педиатрии и долго-долго объяснять, в чем человек был не прав, а потом долго бить им по голове сморозившего такую глупость.

Мало того, что у детей все показатели вроде пульса и давления меняются, у них все другое! Вот вообще все! Например, печень начинает вырабатывать ряд ферментов в процессе взросления, поэтому очень многие препараты детям давать нельзя.

Или многие физиологические процессы протекают не так, как у взрослых – у них может быть разная клиническая картина при одних и тех же заболеваниях. Любая патология развивается у них намного быстрее и тяжелее, чем у взрослых…

– Живот! – выпалил я почти рефлекторно.

– Мы берем боль в животе, – ответила Таня в трубку, – хорошо, приняли.

Таня задумалась, глядя на меня с едва заметной усмешкой.

– А почему не ребенок?

– Я их боюсь, – честно признался я.

– Хм. Тогда в следующий раз берем ребенка, – поймав мой недоумевающий взгляд, пояснила, – надо уметь работать со всеми. Так, еще роды тогда будут нужны… А пока, Вов, поехали. Адрес…

* * *

Это был частный дом. Нас пригласила дочь и провела в небольшую комнату. Бабушка лежала на кровати, и с первого взгляда стало понятно, что дело тут вовсе не в животе. Пожилая женщина была худая, бледная, по коже крупными каплями стекал пот. Носогубный треугольник потихоньку начал синеть. Это очень плохо.

– Мама пожаловалась на боли в животе еще пару часов назад, – начала дочь, – потом позавтракала, почистила зубы, и ее вырвало. Ума не приложу из-за чего: завтракали все, а живот заболел только у нее, – дочь говорила очень быстро и не могла стоять на месте, раскачивалась с носков на пятки. – После этого она легла и сказала, что не хватает воздуха. Померила температуру – а она нормальная. Я ей дала обезболивающее, но боли никуда не делись. Что у нее может быть?

Пока дочь рассказывала, что случилось, я накинул одновременно электроды ЭКГ и пульсоксиметр. Электроды как обычно запутались в самый неподходящий момент – как ни складывай их аккуратно, они все равно переплетаются, и на распутывание уходит куча времени. Пока я сражался с грудными присосками, пульсоксиметр выдал свой результат: насыщение крови кислородом 89. Черт, надо бежать за кислородом! Наконец, присоски сдались, и кардиограф начал регистрировать, как работает сердце. Даже распечатывать ленту было не нужно для понимания, что все плохо. Раздалось привычное шуршание ленты ЭКГ, и черные линии на розовой миллиметровке показали самое неприятное – инфаркт миокарда на верхушке[4] с переходом на боковую поверхность. Мы с Таней успели только переглянуться. Ей хватило взгляда издалека для оценки обстановки. Дочь моментально считала наше напряжение.

– Как давно появились боли? – спросила Таня у бабушки.

– Чашов шесть назад, – прошамкала она, с трудом шевеля губами.

Дочь удивленно спросила:

– А почему ты ничего не сказала?

– А жачем кохо-то бешпокоить? – искренне удивилась бабушка. – Пашта же виновата, да? – расстроенно поинтересовалась она. – Вот только почистила, так сразу жубы и челюсть заболели, – запричитала она.

Бабушка не понимала, что нижняя челюсть и зубы болят у нее не из-за пасты. Виновником этих болей был инфаркт.

У большинства людей существует стойкое и абсолютно ошибочное убеждение, что при инфаркте обязательно должно болеть «сердце». И раз оно расположено слева, то, значит, и болит там. Как только в левой части груди начинает что-то колоть или болеть, то тут же вызывается скорая с криками: «У меня инфаркт!» Но, во-первых, сердце очень условно расположено слева. Оно расположено под грудиной, скорее в центре. А во-вторых, при инфаркте очень специфические боли. Да, они сильные, но сжимающего, давящего характера. Очень редко разрывающего. А еще боль при инфаркте не реагирует на сам факт движения – можно сколько угодно поворачиваться из стороны в сторону, но она не будет резко усиливаться. Помимо этого, инфаркт любит давать так называемую «иррадиацию» боли. То есть будет отдавать где-то в другом месте. Например, в левую руку, под левую лопатку, в нижнюю челюсть, зубы или в живот. Это происходит из-за особенностей строения нервной системы.

Все сказанное справедливо, если говорить о классическом инфаркте миокарда. Но есть еще атипичные формы. Например, астматическая – боли нет, но человек испытывает удушье. Или, как у нашей бабушки – абдоминальная форма. Такой инфаркт проявляется в виде боли в животе, тошноте, рвоте, а боли в груди нет. Так бывает, если инфаркт поразил верхушку сердца – она фактически «лежит» на диафрагме, и как раз через нее боль передается в живот со всеми «кишечными» проявлениями. Тоже особенность строения нервной системы. А есть еще безболевые формы. При таких инфарктах вообще никаких болевых ощущений нет. Таким вариантом любят «болеть» люди с длительным стажем сахарного диабета. И это тоже особенность нервной системы – при сахарном диабете разрушаются нервные окончания, сердце поражается, а поскольку нервы разрушены, то и боль они не регистрируют. Да, такие инфаркты могут проявляться иначе. Например, у меня одна бабушка просто потеряла сознание, очнулась и вызвала скорую с жалобой на черепно-мозговую травму.

Я снял ЭКГ и пришел в ужас – там было настолько серьезное повреждение сердца, что я покрылся холодной испариной, ожидая, что в любой момент она сейчас умрет. У нашей бабули, у которой мы были сейчас на вызове, была как раз классическая абдоминальная форма инфаркта миокарда.

– А левая рука как? Болит? – спросил я, накладывая жгут для установки катетера.

– Ой, болит! Прям болит! Шевели, не шевели, а все равно болит! – с готовностью подтвердила бабушка.

Классика, как по учебнику. Левая рука, челюсть, зубы. Не хватало только боли между или под лопатками. А из-за того, что инфаркт на верхушке, он раздражает диафрагму, и болит живот, а не как положено, за грудиной. «Ой, бабушка, попала ты».

Катетер, как по маслу, вошел в вену. Быстро были даны все необходимые лекарства.

– Моя хорошая, это надо разжевать! – горсть таблеток аккуратно положил в рот.

– Да как же ражжувать-то? У меня ж жубов-то нету! – прошамкала бабушка, с трудом двигая челюстью.

– Вы уж постарайтесь, – ответил я, набирая в шприц гепарин.

Таня улетела в машину за кислородом и мягкими носилками, набирая по пути диспетчеров, чтобы те пригнали к нам бригаду реанимации.

Гепарин ушел в вену, а я прилип к кардиографу, стараясь уловить малейшие изменения. Пока что ухудшений не было. Но тут бабушка постаралась встать.

– Лежите! – рявкнул я, резко оборачиваясь. Она послушно легла, не ожидая от меня такого тона.

– А что с мамой? Что происходит? – очнулась внезапно дочь, находившаяся все это время в какой-то прострации и молча наблюдавшая за действиями медиков. – Она умирает? – ляпнула и сама себе закрыла рот. Глаза ее потихоньку начали отекать и краснеть. Дочка была на грани истерики.

– Нет причины бояться смерти, – неожиданно внятно выдала бабушка, вытирая со лба пот. Электрод с ее руки слетел. – Я уже достаточно пожила. Вот, девяносто лет встретила. А меня Толя ждет… Давно… – голос бабушки слабел. Теперь пот прошиб уже меня.

Я старался быстро заполнить сопроводительный лист, отвечая на вопросы дочери и успокаивая бабушку:

– У вас инфаркт. Сейчас приедет еще одна бригада, заберет вас. И не говорите глупости. Рано еще вам… – я споткнулся на слове «умирать» и поменял его на более нейтральное, – встречаться с мужем.

Бабушка лишь слабо махнула кистью. Я нервно посмотрел на дверь.

Где Таня? Еще не хватало, чтобы произошла остановка сердца прямо здесь, пока я один. Хотя бы катетер стоит. Достану-ка я на всякий случай адреналин из сумки…

– Как вы тут? Держитесь? – в этот момент, пыхтя, вошла Таня с сумкой кислорода. Я кивнул в знак согласия и быстро развернул канюли. Тишину в комнате нарушило тихое шипение поступающего воздуха. Пульсоксиметр перестал пищать и показал рост содержания кислорода. 90, 92, 95. Началось утомительное ожидание бригады спецов. Мы сделали все, что было в наших силах. Везти ее самим опасно – у нас недостаточно оборудования для проведения всего комплекса реанимационных мероприятий, если произойдет остановка сердца в машине. Мы могли потерять ее, не довезя до больницы.

Чтобы скоротать время, я померил давление и снял еще две пленки для спецов. К счастью, давление она держала на уровне ста двадцати и была стабильна.

Спецы примчались очень быстро, через десять минут. В комнате сразу стало так тесно из-за людей, что дочери, едва сдерживающейся от того, чтобы не расплакаться, пришлось выйти – места не было совсем.

– Так, что у вас тут? – поинтересовался седоволосый врач-реаниматолог, забирая у меня из рук пленку.

Таня коротко рассказала, что случилось и что мы сделали. С фельдшером и медбратом мы переподключили бабушку на другой баллон кислорода и аккуратно уложили на мягкие носилки, уже готовые к перемещению в машину реанимации…

* * *

– Скажи, пожалуйста, у тебя всегда вот такие вызовы? – задал я вопрос Тане, делая глоток чая в столовой.

После инфаркта была пневмония, стеноз гортани у ребенка, гипертонический криз, еще пара больных животов, и вот наконец мы ужинаем на станции.

– Да, частенько. Особенно, когда мы вместе, – серьезно ответила Таня. В отличие от меня, она предпочла взбодриться кофе.

Повисла секундная пауза, и мы рассмеялись. Да, когда мы работаем вместе, очень часто прилетает какая-нибудь жесть, обозначенная в учебниках как «встречается очень редко». Но что точно можно было сказать – мозги всегда работают и жиром точно не заплывут. Впереди оставалось восемь рабочих часов.

– Четырнадцатая бригада, Арнаутова, Болтунов. Четырнадцатая бригада, Арнаутова, Болтунов. Улица.

– Ой, – вместе мы вздохнули и, оставив недопитые чай и кофе, пошли на вызов.

Улица. Январь. Метель. То, что надо.