Снова зазвонил телефон. Вспомнилась детская поэма про Айболита. Хотя последнее время я ощущаю себя именно Айболитом, а не медработником, лечащим людей. Сегодняшняя смена была тому подтверждением – я был в бригаде, обслуживающей исключительно лиц из низших слоев общества: алкоголики, мечтающие о живительной капельнице, устранении последствия неумеренного месячного запоя (хотя там уже нечего было спасать – цирроз с асцитом оставляли мало надежды на спасение), второму алконавту потребовалось… А не знаю, что ему было нужно. Грустно ему распивать в одиночку, вот и вызвал бригаду в надежде, что составят компанию. Еще пару вызовов было – вызвали прохожие на улице. Одному не понравилось, что пьяное тело валяется под окнами, второму – что другое пьяное тело мирно почивает под кустом сирени. В первом случае объект негодования сам уполз, во втором – меня не очень вежливо послали куда подальше, и, шатаясь, объект передислоцировался под соседний куст. Две наркоманки – одна дама неопределенного возраста в коме, вторая накачана сожителем и тоже в коме. Хотя бы этих доставил в токсикологию. Со второй пришлось повозиться: дамочка, несмотря на хрупкое телосложение, оказалась титаном и находилась в невменяемом состоянии. Когда мы с нарядом полиции доставили ее в токсикологию, она внезапно пришла в себя. Да так, что четверо полицейских и мы вдвоем едва удержали ее – она выгнулась дугой на каталке, вырываясь с нечеловеческой силой. Кричала она так, что, казалось, еще немного, и перейдет на ультразвук. Было дикое желание вызвать священника и провести обряд экзорцизма. Даже стоя на парковке, пока я заполнял документы, слышал ее нечеловеческие вопли. Многому новому научился я в русском словообразовании в тот вечер.
Была еще одна наркоманка. Дама около пятидесяти лет. Вызвали дети-подростки, когда «маменька» вернулась в двенадцатом часу ночи, а ее поведение показалось странным. Она сидела на стуле, качаясь, с блуждающей улыбкой.
Печальнее всего мне было наблюдать за детьми. Парень, лет шестнадцати, стоял в дверях, сжав кулаки, и смотрел на мать волком.
– Заберите этот овощ нафиг! – внезапно рявкнул он, тыча пальцем в сторону матери. – Сдохла уже два года назад, просто туловище еще шевелится! Эта дрянь ей мозги выела! Отстой полный! Позор на всю квартиру! Пусть сдохнет в больнице, хоть дома дышать можно будет!
Сестра, лет четырнадцати, стояла, прижавшись к дверному косяку, обхватив себя руками, будто от холода. Взгляд усталый и потухший… Она во время осмотра тихо, монотонно рассказала, что мать уже пару лет сидит на этой дряни. Они с братом сами зарабатывают на еду и прячут деньги от родительницы. Даже сами обращались в опеку, но те пришли, ничего криминального не нашли, и все осталось, как прежде. Кое-как мне удалось убедить горе-мать уехать со мной для появления у детей возможности хотя бы несколько часов заняться своими делами.
Так прошел целый день. Поэтому, когда позвонил диспетчер и попросил сопроводить женщину с пневмонией, я сильно удивился. Где же очередной бомж, алкаш или наркоман?
Встретила меня ухоженная женщина и жестом пригласила пройти. Она протянула мне листок с направлением в больницу и села в ожидании, когда я заполню бумаги. Это не заняло много времени. Собственно, нужно было провести экспресс-обследование. Я упорно не доверяю врачам-терапевтам и всегда перепроверяю данные. Как выяснилось, не зря.
– Что беспокоит? – задал я стандартный вопрос, щелкая по клавиатуре планшета.
– Температура. Уже второй день под сорок, – хриплым, сдавленным голосом просипела пациентка.
Я насторожился. Изменения голоса не относились к симптомам пневмонии. Подняв голову, внимательно посмотрел на пациентку. Она сидела на краю кровати скованно, положив ногу на ногу и скрестив руки на груди, наклонив голову набок. В руке был платок. Но я не слышал, чтобы она шмыгала носом, хотя явственно слышал ее типичный французский прононс.
– А что-то кроме температуры?
– Да… Знаете… Вчера была только температура, – женщина сделала паузу, сглатывая слюну, – а сегодня днем рот не смогла нормально открыть. Слюни начали течь рекой, – она медленно, с усилием вытерла рот платком в подтверждение своих слов.
Ничего не понимаю. При чем здесь пневмония? Я посмотрел в направление на госпитализацию. Там четко значилось: «двусторонняя пневмония» и больше ничего.
– А глотать не тяжело? – осторожно поинтересовался я.
Женщина кивнула. Странно. Это больше похоже на ангину или что-то другое, но никак не на пневмонию.
– А доктор вас слушала? – женщина покачала головой.
А у меня в голове словно взорвалась бомба: врач поставила диагноз с потолка!
– А горло она вам смотрела? – ответ мне был и так известен, но задать этот вопрос стоило.
Женщина снова отрицательно покачала головой. Разумеется, рентген тоже не делали. Я чуть было не запрокинул голову от желания взвыть. Осмотр горла подтвердил: никакой пневмонии не было в помине. Явно асимметричные миндалины, оттесненный в сторону небный язычок, неприятный запах изо рта требовали постановки другого диагноза – паратонзиллярный абсцесс.
Паратонзиллярный абсцесс – очень неприятная и опасная патология. Это гнойное воспаление клетчатки, окружающей небную миндалину. По сути, это формирующийся или сформировавшийся огромный мешок с гноем, который образуется в рыхлой клетчатке между капсулой миндалины и мышцами глотки. Возникает чаще всего как осложнение ангины (особенно недолеченной) или на фоне хронического тонзиллита. Реже – из-за нелеченых зубов мудрости с глубоким кариесом и образованием гнойного очага возле корня. Классическое развитие: человек вроде бы выздоравливает после ангины, проходит пара-тройка дней, и симптомы возвращаются с новой силой: высокая температура, нестерпимая боль в горле, отдающая в ухо, да такая сильная, что пациент не может нормально ни есть, ни пить, ни спать. Резко напрягаются жевательные мышцы (тризм), что приводит к невозможности открыть рот больше чем на сантиметр. Гнойное воспаление ведет к рефлекторному повышению слюнообразования, но из-за проблем с глотанием и тризма слюна просто вытекает изо рта, а не проглатывается. Речь становится невнятной, голос – гнусавым.
Состояние это не только крайне мучительное, но и потенциально жизнеугрожающее. В паратонзиллярном пространстве проходят крупные кровеносные сосуды, питающие мозг. В случае самопроизвольного вскрытия абсцесса в просвет глотки или, что хуже, прорыва гноя вглубь тканей существует вероятность развития грозных осложнений: во-первых, флегмоны парафарингеального пространства и шеи (разлитого гнойного воспаления), а во-вторых, тромбоза внутренней яремной вены, медиастинита (воспаления средостения) или даже попадания инфекции в полость черепа (менингит, абсцесс мозга). Пропустить такой диагноз – поставить под угрозу жизнь пациента здесь и сейчас.
Передо мной была типичнейшая картина. На свой страх и риск я порвал направление и отвез пациентку прямо к ЛОРам, а не в инфекционную больницу.
Вернулся я на станцию уже ночью. Сделал всю текущую работу, но стоило мне снять ботинки для принятия горизонтального положения, как снова зазвонил планшет – женщина, шестьдесят пять лет, боль в животе. В комментариях: кровянистые выделения из влагалища. Выругавшись, я поплелся к машине.
Меня встретила женщина, которую можно было описать только как «сухую» – я бы даже сказал, тощую. Сухая, практически прозрачная кожа, обтягивавшая скулы, впавшие глаза… Она казалась сильно старше своего возраста. Квартира напоминала свалку антиквариата – каждый квадратный сантиметр заставлен всяким хламом: ветхие столики, потертые вазы, покрытые вековым слоем пыли искусственные цветы, криво висящие картины, плетеные корзины, безвкусные статуэтки… Все это бессистемно захламляло и без того крошечную хрущевку.
Кое-как, стараясь не разрушить эти археологические слои, бочком протиснулся в комнату, захламленную еще сильнее, чем остальная квартира. Хозяйка чуть более свободно двигалась в этом кошмаре патологического накопительства. Она неуклюже села напротив меня на краю заваленного тряпками кресла и принялась путано, бессистемно рассказывать, что ее беспокоит. Но чем дольше я слушал, тем грустнее мне становилось…
Кровянистые выделения из половых путей возникли у нее полгода назад. Она тогда сильно удивилась – кровушки не было уж лет двадцать. А тут пошли, и много. Она, как разумный человек, обратилась в частную клинику…
До этого момента в ее рассказе все было верно. Я уже ожидал, что она попала к гинекологу. Там ее осмотрели, сделали биопсию, скорее всего, обнаружили опухоль… Но нет. Я услышал совсем иную версию событий.
Она обратилась к натуропату. Разумеется, он ее успокоил, что у нее все порядке – просто гормоны шалят. Они уж все поправят. Сначала чистили от «токсинов» и «шлаков», затем, разумеется, назначили бесшлаковую диету. Как только это сделали, кровянистые выделения действительно прекратились. А мне хотелось орать дурниной или завыть волком.
Прошло два месяца, и выделения появились вновь. На этот раз обильнее прежнего. Разумеется, на сей раз ей провели более углубленное обследование и… Нашли жидкость в матке. Жидкость. В матке. Дальше я рассчитывал услышать: «Почесав репу, натуропат отправил к онкологу», но… Нет. Естественно, нет. Этот убийца в белом халате назначил ей гирудотерапию. Да, он назначил пиявки. Внутрь. Для высасывания лишней жидкости. Пять курсов по десять посещений. Разумеется, платно. После второго курса опять полегчало – кровь перестала идти. Но спустя месяц все началось заново.
На протяжении всего псевдолечения женщина худела. Но думала, что это бесшлаковая диета действует – до этого она весила почти 100 килограммов, а теперь при росте 168 весит всего 45. Точь-в-точь балерина. Прямо подходит для Академии русского балета.
Чем дальше она рассказывала, тем сильнее меня распирало от негодования. Такому «коллеге» дико хотелось вручить диплом обратно, а его половые органы… пусть сам разбирается.
– А нынче вы зачем скорую вызвали? – обреченно спросил я, понимая, что помочь ей уже ничем нельзя.
Время упущено. И давно.
– Может, вы подскажете, как быть? – тихо поинтересовалась женщина.
Видать, до нее стало доходить, что случилось и что лечит она вовсе не «воду». Стало доходить, но осознания все не было.
– Обратиться к гинекологу-онкологу, – глухо ответил я.
Пациентка лишь покачала головой. Она опять пустилась в долгие объяснения, почему не шла к врачам в поликлинику – там ее закормят таблетками. А здесь, мол, все натурально, травами, да на своем здоровье.
– Тогда более я ничем вам помочь не могу, – угнетало чувство собственного бессилия.
Мы оба понимали, что с ней. Это виднелось в ее глазах. Дикий страх человека, оказавшегося в безвыходной ситуации. Но ни тени решимости признать правду и хоть что-то предпринять. Да и что теперь сделаешь?
С вызова я ушел подавленным и обессилевшим. Я устал от таких историй. Подобное встречается слишком часто. Обычное дело, которое раньше бесило, выводило из себя, тянуло уговаривать, объяснять… Но, неизменно натыкаясь на глухую стену отрицания и самозащиты, помогать я уже не хотел. Нельзя спасти того, кто не хочет спастись. Этим пусть занимаются специалисты – моя задача разъяснить ситуацию и предложить помощь. Но чем настойчивее уговариваешь, втолковываешь и пляшешь с бубном, тем ниже шансы на успех. Возможно, я где-то ошибаюсь. Но, увы.
Этот вызов стал той самой каплей. Я понял, что устал быть Дон Кихотом. Дальше сами.