На улице нещадно мела метель. Плотная пелена снега превратила мир в белый шум. Мы с Викой, моей сегодняшней напарницей, сидели в столовой и пили чай. Вика лениво размешивала ложкой сахар, нарушая тишину редкими ударами металла о керамику. В сонной тишине станции этот звук казался оглушительным. А мне вспомнилась одна поездка в США. Точнее, один из полетов.

Мы возвращались домой и вылетали из Нью-Йорка. Прямой ночной рейс. Ничто не предвещало проблем. Как обычно, я сел на свое место и отрубился в надежде, что открою глаза только в Москве.

Это была моя суперспособность: независимо от продолжительности рейса я всегда спал. Так вот, уснул. Проснулся и увидел странную сцену: мы стоим в каком-то ангаре, у меня перед носом винты от самолетов. Ладно, мало ли что. Снова закрыл глаза. Через час открыл – все тот же ангар и ничего не поменялось. Огляделся, вижу, что пассажиры сидят спокойно, значит, все нормально. Снова закрыл глаза, но в этот раз меня разбудил голос пилота. Он невозмутимо пояснял ситуацию: так и так, у нас подозрение, что в одном из двигателей небольшая неполадка. Но на Нью-Йорк надвигается снежный шторм, и если мы сейчас не вылетим, то неизвестно, когда будет следующий рейс – аэропорт закрывается, поэтому пилоты после долгих консультаций приняли решение вылетать с предполагаемой неполадкой (что конкретно за неполадка, не знаю – мой уровень английского был не настолько хорошим, чтобы разбираться в тонкостях авиастроения). Поэтому все, кто боится, могут покинуть борт, вас посадят на следующий рейс 31 декабря. Да, забыл сказать, что на календаре было 30-е число. Несколько американцев вышли, но все русские остались – встречать Новый год в аэропорту или в отеле никто не изъявил желания. Честно говоря, у меня это вызвало сильное удивление: самолет не может совершить рейс, даже если крышка от мусорного ведра сломана. А тут такой риск. Возможно, я что-то не так перевел или не так понял. Ладно. Лететь можно, значит, пилот понимает, что делает. И вот, мы взлетаем… Нет, ничего такого не было. Мы спокойно долетели до Москвы, где нас ждал сюрприз: самолет начал заходить на посадку, вошел в облака… Смотрю в иллюминатор – там белый шум, ничего не видно. Перевожу взгляд на экран в изголовье. Три тысячи метров. Две тысячи. Тысяча… А за иллюминатором все та же белая мгла. Мы спускаемся вслепую. 600 метров. 500. 400. За бортом белое безмолвие. 100. 50… Бах! Сели. За иллюминатором снежный шторм, ничего не видно, и пилот действительно садился вслепую. Тогда я оценил мастерство капитана в полной мере…

Вот и сейчас, я смотрел в окно, а там мир растворился в снегу… Ехать куда-то на вызов совершенно не хотелось. Как и превращаться в снежную бабу.

– Двадцатая бригада, на вызов! – селектор внезапно ожил, не оставляя шанса погреться еще немного. Улица ждала. Снег хорош, когда ты сидишь и смотришь на него из теплого помещения с чашкой чая. Но стоит выйти на улицу… Кажется, что очутился в девятом круге Ада и где-то тут рядом озеро Коцит. Ненавижу зиму.

– Что там? – тихо спросила Вика, нервно затягивая молнию на куртке.

– Женщина, тридцать лет, рвота. В комментарии: после родов, – я выключил планшет и тяжко вздохнул.

Беременные, роженицы, молодые мамы… Мина замедленного действия. Никогда не знаешь, что там и что с ними делать, кроме как погрузить в машину, отвезти и молиться, чтобы там не было ничего страшного.

Ехать предстояло в частный сектор. Машина отчаянно пыталась справляться со снежными заносами и внезапно выросшими сугробами. Ее то и дело заносило, крутило, а когда заехали в частный сектор, то она уже пыталась застрять в снегу и отчаянно не желала ехать нормально. Водитель напоминал гаучо, оседлавшего необъезженного мустанга. Мустанг же, а точнее, наш «китаец», отчаянно пытался похоронить нашу надежду куда-то доехать, кроме заметенной снегом канавы. Но, мастерство – оно и есть мастерство. С горем пополам мы доехали.

Несмотря на то что до дома было несколько метров, нас успело запорошить снегом.

Встретил нас мужчина. Китаец. На корявом русском он попытался объяснить:

– Жена… родила позавчера. Сейчас… температура поднялась, потом… тошнит. Рвота.

Вот только этого не хватало! В доме нас встретила небольшая китайская провинция: бабушки, дедушки, сестры, братья, племянники и племянницы, тетушки и дядюшки… Там было человек двадцать, как мне показалось. Все они кричали и что-то пытались объяснить. Разумеется, на китайском: «Шэмма ши? Тā zěnmeyàng le?[13]», Kuài ràng yīshēng jìnlái![14], Àiyā! Àiyā![15]. Вся эта человеческая многоножка проследовала за нами в спальню, где лежала пациентка. Бедная, вся в испарине, она слабо стонала и практически не шевелилась. Рядом с ней сидела какая-то бабулька, по внешнему виду напоминавшая дальнюю родственницу Мафусаила и примерно того же возраста. Она шамкала беззубыми челюстями, пытаясь с ложки напоить пациентку и приговаривая: Hē diǎn rè tāng… hǎo de kuài…[16]. Та, не открывая глаз, только отворачивала голову.

Оценив обстановку, я принялся долго убеждать всю толпу покинуть комнату. Нам было просто негде развернуться, несмотря на то что помещение по своим размерам скорее напоминало зал. Да, жили китайцы очень неплохо. По развешанным фотографиям я предположил, что глава семьи – владелец какого-то крупного и дорогого ресторана… Но не суть. Пока Вика организовывала великое переселение народа, я успел померить давление: 90 на 50. Низкое. Учащенный пульс был плохим признаком – вероятно, в дверь стучался шок. Это было очень плохо. Что-то меня толкнуло проверить глаза. На всякий случай. Увиденное вызвало немалое удивление – склеры глаз были слегка желтоватыми.

– Хм… Интересно, – пробормотал я, приподнимая рубашку пациентке и начиная пальпировать живот.

В целом он не болел, но вот печень была явно увеличена.

– Вика, – позвал я напарницу, уже погруженную в подготовку капельницы, – глянь, печень сильно увеличена?

Вика моментально отреагировала и повторила пальпацию. Она кивнула. Я поделился находкой со склерами, и мы крепко задумались. Пока я размышлял, руки на автомате ставили катетер. Вика готовила капельницу с физраствором.

– Что она ела? – резко поинтересовался я у мужчины, единственного говорившего по-русски.

Мой вопрос застал его врасплох, и он беспомощно посмотрел на бабульку, наотрез отказавшуюся уходить, несмотря ни на какие уговоры Вики. Та отвела глаза, что-то пробормотала:…Zhǐ shì chīle wǎn tāng…[17]. Это выглядело более чем подозрительно.

– Суп, – коротко ответил мужчина.

Я лихорадочно принялся вспоминать, что добавляют в китайские супы. Результат был неутешительным. Все, что можно отварить. Мясо, травы, корни… Было похоже на отравление. Но чем?

– И все? Только суп? – с нажимом переспросил я, подключая систему.

Мужчина снова уставился на бабку и что-то сказал ей: Māma, tā wèn tā hái chīle shémma?[18]. Та тяжело вздохнула и быстро что-то ответила, явно оправдываясь и размахивая руками. Я не понимал ни слова, но в ее потоке речи вдруг четко прозвучало знакомое mо́gū (грибы – 蘑菇). То самое слово, которое я регулярно слышал, работая в Китае.

– Она давала ей лечебный напиток, – пожал плечами мужчина, избегая моего взгляда. – У нас его все пьют, когда болеют.

Мужчина внезапно резко повернулся к бабке, его лицо исказилось от смеси страха и раздражения. Он почти крикнул на нее по-китайски, уже не заботясь о моем понимании:

– Wèishémma gěi tā hē mо́gū tāng?! Nǐ bù zhīdào zhè hěn wēixiǎn ma?![19]

Та отшатнулась от его тона, но тут же затараторила в ответ, яростно защищаясь:

– Mо́gū zěnme le? Mо́gū hěn hǎo! Mо́gū néng zhìbìng! Wǒ yòng de shì hěn hǎo de mо́gū![20]

Mо́gū, mо́gū, mо́gū… Я непроизвольно хлопнул себя по лбу. Ну конечно!

– Грибы! – рявкнул я, глядя прямо на старуху. – Вы что, травите ее?! Какие именно грибы вы использовали?! – Грибы!

Китаец с удивлением посмотрел на меня и задал крайне неуместный вопрос:

– Вы понимаете по-китайски? – в его голосе мне явственно послышались нотки паники.

– Да! – уверенно соврал я. – Так что выкладывайте, почему вы ничего не говорите про грибы! – продолжал я гнуть свою линию, предполагая, что могли обсуждать бабка с мужем пациентки.

Женщину снова вырвало – мы едва успели повернуть ее набок. Но после приступа рвоты она неожиданно обмякла, потеряла сознание, и у нее начались судороги. Только этого не хватало! Я изо всех сил удерживал капельницу, а Вика буквально вылетела за противосудорожными препаратами.

– Вызови реанимацию! – крикнул я ей вдогонку. – Сообщи: острое отравление грибами, подозрение на печеночную недостаточность, судороги!

– Реанимацию? – растерянно переспросил муж. – Какая реанимация? Зачем? Ее нельзя дома оставить?

– Нет! – взвизгнул я от возмущения. – У нее печень отказывает! Какое «дома»?!

Мужчина заерзал:

– Но у меня мама – врач… – начал было он, а я в бешенстве перевел взгляд на старуху, та с каменным безразличием стояла рядом и бормотала себе под нос: Dōu shì tāmen dǎrǎo… wǒ zhīdào zěnmeyàng zhì…[21].

Да какая она, к чертовой матери, врач?! Похоже, это как раз ее снадобье сейчас пытается отправить невестку на тот свет. Причем уже даже неважно – специально это сделано или случайно.

– Несите грибы, которыми отпаивали! Срочно! – меня начало трясти от осознания масштаба катастрофы.

Мужчина послушно рванул из комнаты и через пару минут вернулся, неся пакетик с сушеными грибами. Да, так и есть – он принес строчки (Gyromitra esculenta) – весенние грибы, содержащие опасный токсин гиромитрин, не разрушающийся полностью при обычной кулинарной обработке и вызывающий тяжелейшие поражения печени, центральной нервной системы и крови. Все цензурные слова у меня в этот момент закончились. Я резко повернул голову и увидел термос, из которого бабка поила невестку.

– А это что?! – ткнул я пальцем в него, еле сдерживаясь.

Вика успела вернуться, сбрасывая со спецодежды снег, и несла в руках носилки. След за ней таял на теплом полу.

Мужчина чуть слышно ответил:

– Отвар… – подтвердил он мои худшие опасения.

– Вика, телефон, – я протянул руку, не отрывая взгляда от пациентки. – Надо промывать желудок, пока не поздно.

Напарница быстро сунула бутылку с физраствором под мышку и полезла в карман. Я одной рукой дозванивался до реанимации, а другой – буквально выпихивал из комнаты внезапно заоравшую и причитающую старуху:

– Bùxíng! Wǒ yào liú xià! Wǒ shì yīshēng![22]

– Да, это двадцатая. У нас отравление строчками, клиника острой печеночной недостаточности, судороги, кома. Требуется срочная госпитализация в ОРИТ, – отбарабанил я, бросил трубку и приготовился к промыванию, ожидая подмоги. Пусть везут специалисты.

Пока мы с Викой пытались зафиксировать пациентку для промывания, муж притащил канистру воды. Но едва я собрал зонд, как за дверью раздался спасительный гудок – бригада приехала буквально через семь минут после звонка. Они мгновенно перехватили инициативу, быстро промыли желудок через зонд, ввели специфические препараты и антидоты, начали интенсивную терапию, оставив меня заполнять кипу бумаг. С их лицами было все ясно – прогноз крайне серьезный.

Не знаю, что это было – глупость, невежество или что похуже, – но уехали мы с вызова взвинченные и злые…