– Елена Витальевна, – постучал я в кабинет главного фельдшера.

Честно говоря, этот визит дался мне с боем. Я раз пять подходил, поднимал руку, стоял так, опускал и уходил. Было страшно, но сил уже не было. С каждым днем мне все больше казалось, что осел сдох и ехать дальше на нем не получится.

Получив разрешение войти, я выдохнул и зашел. Елена Витальевна смотрела в монитор и что-то раздраженно бормотала под нос. Услышав звук открывающейся двери, она отвлеклась и выжидающе посмотрела на меня:

– Да, Дим, что случилось?

– Я… Ну… В общем… – замялся я, а затем выдохнул скороговоркой. – Я буду увольняться. В первых числах марта.

Елена Витальевна лишь вздохнула и молча посмотрела на календарь, висевший на стене. Пальцы ее нервно постукивали по краю стола.

– Жаль, конечно, – произнесла она после паузы, показавшейся мне вечностью. – Ты хорошо подумал?

Хорошо ли я подумал? Вопрос на миллион долларов.

– Да. Я…

Меня накрыло волной воспоминаний о том, почему я принял такое решение. Причин было очень много. Одна из основных – выгорание.

Практически все вызовы бестолковые и не про скорую помощь. На них уходит уйма времени и сил с минимальной пользой. Мозоль на пятке? Три дня запор? Порезался листом бумаги? Сломал ноготь? В воспоминаниях только о самых идиотских случаях можно было провести целый день. Была и лютая, но такая же бестолковая рутина. Ежедневно повышается давление, но пить лекарства не хочет? Болит голова после очередного алкогольного забега? Скучно и не с кем поговорить? Вызывай скорую помощь. Она же для этого создана.

Нет, были, конечно, и серьезные поводы для вызовов. Вспоминались и инфаркты, и инсульты, падения с высоты, ДТП, смерти… Было, что вспомнить. Но таких вызовов было катастрофически мало. В основном вот эти, изматывающие своей бестолковостью. На это можно услышать утверждение: «А что, разве высокое давление или больную голову лечить не надо?» Надо, конечно. Но делают это поликлиники. Большинство заболеваний носят хронический характер, требующий постоянного мониторинга и лечения. Для этого и создаются поликлиники, плановые госпитализации. Скорая в таких случаях – подорожник на рану. Приступ снимем, но это не решит проблему.

Можно понять, когда гипертонический криз наступает у пациента, исправно принимающего лекарства, но что-то пошло не так. Да, бывает и такое – может наступить резистентность к препарату, может просто где-то что-то сбоит. Всякое бывает. Для таких случаев нужна скорая. Но когда у человека ежедневно давление 190/100, но он отказывается принимать постоянную терапию и на каждое повышение давления вызывает скорую – это дорога в один конец. Мы глушим симптом. Но не лечим. Проблема нашей скоропомощной таблеткой или инъекцией никак не решится. Так и будет Вася Пупкин каждый день вызывать скорую помощь на давление, пока у него не случится инсульт. А он обязательно случится.

Можно понять, когда у ребенка температура за сорок, уже все перепробовали и ничего не помогло. Но вызывать на 38,5 до того, как подействует лекарство – глупость. Чаще всего мы приезжаем, а на нас смотрит ребенок с температурой 37,5, а родители машут руками и требуют 36,6. И ты, как попугай, повторяешь одно и то же: «Температура при ОРВИ – это нормально. Да, даже 39,9. Да, даже два дня. Эффект лекарства – это снижение температуры на один градус, больше она снижать не будет. Что кроме таблеток есть еще физические способы охлаждения – обтирание водой тела. Да, до момента, пока температура не снизится медикаментозно, это адекватный способ снижения температуры. Не надо кутать ребенка при высокой температуре – от этого она поднимется еще сильнее. Не надо мерить температуру, когда ребенок в памперсе – от этого она будет выше фактической. Нет, не надо давать ребенку супрастин, Но-Шпу и дротаверин – это никак не влияет на снижение температуры». И так много раз в течение суток.

А эти вызовы, когда требуют снять ЭКГ для госпитализации в больницу? Выписать справку или больничный? Можно биться головой об стену, доказывая, что скорая никаких справок не выдает. Нет, упрутся рогом – дайте справку, и хоть умри.

Еще из прекрасного: отвезите в больницу «прокапаться». И ведь не убедишь, что прокапаться бесполезно, капельницы ничего не дадут. Надо менять образ жизни, пить лекарства, правильно питаться. Нет, волшебные капельницы спасут мир. Невозможно убедить человека в том, что волшебных таблеток не существует. Как и убедить, что невозможно отвезти в больницу просто по требованию пациента. Очень умиляет: «Напишите какой-нибудь диагноз, а меня положат!» Да никто никого никуда класть не будет! Придет врач приемного отделения, посмотрит на такого страждущего и домой отправит. Хорошо, если транспорт еще будет ходить. А отправить домой могут и ночью. А фельдшеру потом еще и достанется, что он ничего не знает и ставит диагнозы от балды. К тому же такое паломничество в больницу создает искусственные очереди, от которых громче всех кричат те же самые пациенты.

Есть обратная ситуация: человеку нужно ехать в больницу по жизненным показаниям, а он ни в какую. Не поеду, и все тут. Можно танцевать с бубнами, в красках описывать самые мрачные сценарии, но без толку. Остается только брать письменный отказ от госпитализации с подписью. Еще оставить актив (вызов на контроль), чтобы к этому пациенту каждые два часа ездила бригада и проверяла его состояние. Потом он все равно окажется в больнице, возможно, в коме или шоке, но время будет потеряно.

А еще есть удивительные родственники. «Заберите нашу лежачую бабушку с деменцией в больницу! Нам в отпуск ехать, а ее оставить не с кем». Во-первых, это так не работает. Если состояние бабушки стабильно, то никто в больницу ее не повезет. А если и да, то в приемном покое дежурный врач точно так же отправит ее домой. Только теперь у родственников будет головная боль, как эту бабушку транспортировать обратно – на такси же ты ее не посадишь! Но это с практической точки зрения, циничной и злой. А есть еще эмоциональная, которую не выключишь по щелчку и не спрячешь до конца смены. Смотреть на такие сцены просто невозможно. Хорошо, если бабушка не представляет собой один сплошной пролежень. Бывает, что эти старики гниют заживо в доме, полном взрослых. Мне, когда спрашивают, что самое страшное я видел на скорой, неизменно вспоминаются такие семьи. Не оторванные руки, ноги или намотанные на станок кишки, а вот такие истории. Мне всегда хочется кричать и ругаться матом: ну устройте вы такого старика в какой-нибудь дом престарелых! Но нет, что люди подумают. Это убивает сильнее, чем любая жесть. В это невозможно вмешаться и исправить. Вывозить это на морально-волевых? Да сколько можно? Сколько можно вывозить это на одних морально-волевых?

Так работаешь, и постепенно сердце каменеет. Реагировать на все это бесконечно просто нельзя. Сил не хватит. А мне с детьми работать еще – и мне нужно живое сердце.

Вторая причина – это, конечно, хамство. И неважно от кого – пациентов или коллег из приемного отделения.

Подавляющее большинство пользующихся услугами скорой помощи [звучит-то как!] думают, что это такие тети и дяди из ивент-организации. Они приезжают устроить движ и праздник, а не спасать. Почему-то потом очень сильно удивляются, что это не так. А еще такие пациенты, утерявшие связь с реальностью, устраивают скандалы. Повод? Он найдется. Отказ надеть бахилы, борода, татуировка, другой цвет глаз… Повод найдется, чтобы спустить пар и выправить себе настроение.

Простите, но я взрослый человек и терпеть такое отношение не намерен. Как говорится: не для того меня мама витаминами кормила. Кто-то может сказать на это: «Ну кто-то же должен работать! Если из-за этого каждый будет увольняться – кто останется?» Честно? Мне уже все равно, кто останется работать. Вероятно, надо создать ситуацию, когда вообще никого не останется, чтобы пациенты задумались, а что не так-то? Почему никто не догадывается хамить полицейским при исполнении или пожарным? Почему никто не предлагает им надевать бахилы? Но врачам и фельдшерам – можно.

Еще один немаловажный момент. Довольно скользкая тема, но все-таки я ее озвучу.

Уровень грамотности населения просто на преступно низком уровне. Но при этом они часто уверены, что знают все лучше врача. Как лечиться травами, какие сахарные гомеопатические шарики лучше принимать, что существует всемирный заговор бигфармы, врачей учат только симптомы лечить, а вот тетя Глаша из соседнего подъезда точно знает, что делать! Таким хочется задать вопрос: а скорую-то тогда зачем вызвали? И второй вопрос вдогонку: почему, когда ломается бытовая техника или машина, вы везете ее в сервисный центр, а не тете Глаше починить или сами, ручками? Почему вы считаете, что техник лучше разбирается в механике, чем врач в вопросах здоровья?

При этом никто не хочет ничему учиться. Все воют, что у нас плохая медицина, плохие врачи и плохое все (в стране, где каждый гражданин гарантированно может получить медицинскую помощь, оплачиваемую не из своего кармана), но при этом, когда предлагаешь учиться, читать книги, научно-познавательную литературу, все только брезгливо воротят нос и говорят: «А на что тогда врачи?» Они не понимают или делают вид, что не понимают, что есть и другая сторона медали.

Врачи, сами городившие дичь. Врачи, которые не могут определить перитонит у ребенка. Врачи, назначающие антибиотики на каждую вирусную инфекцию. Врачи, выписывающие гомеопатию или препараты с недоказанной эффективностью. Врачи, практикующие ненаучные методы лечения, из-за чего люди теряют время и деньги прежде, чем оказываются в руках профессионалов. Эти шарлатаны, массажисты за бешеные деньги до последнего затягивают с рекомендацией заглянуть к специалисту (или упорствуют до конца) в надежде, что недуг сам собой пройдет или уйдет в ремиссию, а они получат деньги и будут говорить всем, что лечат прикосновением рук или назначением БАДов.

Учиться, читать, смотреть нужно хотя бы для умения отсеивать вот таких мошенников, пока не найдется кто-то, кто действительно сможет помочь. Но нет, людям проще верить в волшебную таблетку, нежели взять ответственность за свое здоровье. Кстати, это прописано в федеральном законе об организации здравоохранения – ответственность за свое здоровье лежит на пациенте, а не на враче. Но кто ж у нас знает законы? Никто. А виноваты все вокруг.

Если бы люди действительно понимали, что такое медицина, то они бы не обманывались гигантским спискам назначений, говоря всем: «Вот это настоящий врач! Смотрите, мне выписали пять страниц формата А4!» Они бы знали о полипрагмазии и что назначение более пяти препаратов опасно. Они не отдавали бы тысячи рублей в аптеке, тратя их на пустышку. Они бы не боялись есть и пить, потому что их пугают несуществующими диагнозами. Я уже не говорю про прививки. В конце концов, они могли бы вовремя прийти к врачу, а не плакать в кабинете, что их заболевание уже не поддается коррекции и все запущено, как в заброшенном лесу.

Нет, мы сами с усами, но учиться не станем, а будем верить сказкам.

Я ни в коем случае не хочу сказать, что нет адекватных пациентов, действительно интересующихся своим здоровьем. Есть. Их много. Но все равно меньше, чем… Я устал с этим бороться на каждом вызове. У меня нет на это сил.

Были и другие причины, почему я уходил: удаленность работы, плотный график, работа в праздники, низкая зарплата, невозможность нормально видеться с семьей… Да много еще чего. Все эти причины копились, как снежный ком, пока не превратились в лавину и не снесли все психологические защиты и барьеры. Здоровье тоже передавало привет, и пора было уже заняться собой. Но эти две глобальные причины – основные. Я не Дон Кихот, чтобы сражаться с ветряными мельницами. Пусть этим занимается кто-то другой.

Все эти мысли словно табуном лошадей проскакали в голове прежде, чем я тряхнул головой, приходя в себя. Не думаю, что Елене Витальевне это все будет интересно. У нее своих проблем хватает. Поэтому я просто ответил:

– Да, я хорошо подумал.

Елена Витальевна задумалась, ее взгляд снова скользнул к календарю:

– Давай мы с тобой договоримся, что ты еще подумаешь, а пока поработаешь с врачами. Идет? – судя по взгляду, она прекрасно понимала, о чем я думаю. Все об этом знали. Тихонько обсуждали это. Но… Ничего не менялось.

– Не буду отказываться, – я слабо улыбнулся. – Но скорее я не передумаю. Проблем и противоречий накопилось так много, что я просто не вывожу.

– Ну, мы попробуем, – улыбнулась она, но в ее глазах читалась усталость. – Если не передумаешь, тогда приноси заявление в середине февраля. Сейчас рано заявление писать.

Я кивнул. Все-таки Елена Витальевна – один из лучших руководителей, с которыми мне доводилось работать. Молодая и энергичная, она прекрасно понимала фельдшеров и всегда, когда могла, шла на уступки и старалась облегчить работу, насколько это было возможно. С ней всегда можно было договориться и даже поговорить по душам, выплескивая наболевшее. Но… У меня есть только я сам. И только я могу позаботиться о себе.

– Хорошо, – коротко кивнул я.

Январь и февраль пролетели незаметно. Отработав последнюю смену с хорошей знакомой, проведя ночь в смехе, я уехал домой с тяжелым сердцем. Странно это было.

Мне казалось, что скорая помощь уже течет вместо крови по венам. Я уже плотно и неразрывно ассоциировал себя с ней. Но нет. Работа – это работа, а я – это я.

Первого марта я получил на руки трудовую книжку. Многие коллеги очень тепло прощались, как будто я не работу меняю, а ухожу куда-то в другую жизнь. Хотя… определенная логика в этом была. Я действительно уходил в другую жизнь.

Все-таки скорая – это невероятная школа жизни, научившая меня очень многому.

Быстро реагировать в экстренных ситуациях. Я по жизни тормоз. Прежде чем принять какое-то решение, мне надо сто раз взвесить все за и против. Работа на скорой сломала эту проблему: я научился принимать решения моментально. И чаще всего верно.

Я посмотрел на работу скорой изнутри. Проникся ею до глубины души. Увидел и хорошее, и плохое.

Отрастил черный юмор и цинизм. Иногда они очень важны.

Научился держать лицо в любой ситуации. Меня сложно чем-то удивить, ошарашить или вызвать какую-то другую подобную эмоцию. Какая бы дичь ни творилась вокруг, я уже не удивляюсь. Я знаю, что человеческая глупость, жестокость, безответственность, наглость и прочее – безграничны. Человек может все. Ни вызов в четыре утра на шумное отхождение газов у мальчика двадцати четырех лет, ни изощренный способ аутоасфиксии сорокалетнего мужчины, закончившийся трагедией, потому что в его дивном плане не сработала молния на чемодане, в который он себя засунул… Ничего из этого не вызывает удивления. Всякое бывает. Меня скорее удивит человечность, бескорыстная помощь или ухоженный лежачий пациент дома. Ужасно ли это? Не знаю.

Даже несколько спасенных жизней из почти четырех тысяч выполненных вызовов – это повод думать, что все это не зря.

Чем громче истерика – тем меньше поводов для беспокойства.

Люди слышат только то, что хотят слышать. Бесполезно объяснять и доказывать, если твои слова противоречат убеждениям человека. Кстати, это касается всех сфер жизни.

Если человек не хочет быть спасенным – его не спасти.

Чудес не бывает. Чудеса творим мы сами.

Возраст и опыт – не всегда признаки ума и качества знаний.

«После» не значит «вследствие». Это теперь константа моей жизни.

Шанс столкнуться с чем-то невероятно редким, встречающимся 1:1 000 000, ускользающе мал, но есть. Шанс попадания на такую патологию кратно выше, если ты работаешь один. (Или:…особенно когда ты работаешь на линии один).

Надо вовремя останавливаться. Даже когда очень хочется продолжить.

Если слышишь стук копыт, скорее всего, это лошадь, а не зебра. Сначала надо проверять наиболее вероятные гипотезы. Если они не работают, то обращаться к менее вероятным.

Иногда самые страшные враги человеку – это его родственники.

Смерти все равно, сколько человеку лет. Дети умирают точно так же, как и взрослые.

Смерть – это конец.

Смерть – это не всегда конец.

Иногда смерть – это лучше, чем жизнь.

Большинство людей не ценят жизнь. Она для них как что-то само собой разумеющееся. Как воздух вокруг. Очень удивляются, когда она висит на волоске.

Здоровье в бо́льшей степени зависит от пациента, чем от врача.

«Все врут». Не люблю доктора Хауса, но эта фраза – истина. Врет большинство пациентов. Правду приходится вытягивать клещами в час по чайной ложке. Особенно неприятно и бесит, когда я, осматривая пациента, знаю, что он врет, а тот несет околесицу и не хочет сознаться в этом.

Прошел год, как я не работаю на скорой. Первое время, как и предсказывали коллеги, я всегда оборачивался на проезжающую машину скорой помощи, ожидая, наверное, увидеть знакомые лица. Гадал, на что едут и куда. Но это быстро прошло. Ни боли, ни тоски, ни желания вернуться. Один раз вынужденно я попробовал вернуться, но что-то, вероятно, мой ангел-хранитель, создало условия, что это стало невозможным. Видимо, это знак. Надо вовремя останавливаться. Глава закрыта.

Уходя – уходи.