– Двадцатая, примите вызов, – проскрипел в рации неприятный манерный голос. – Позвоните.

Я посмотрел на часы. Половина десятого вечера.

– Ну что, Олегыч сел за пульт. Будем кататься до утра, – тяжело вздохнула Наташа, моя напарница. – Кто наберет?

Судя по умоляющим нотам в голосе, звонить предстояло мне. Тем более, что я сегодня первый номер, а напарница еще на испытательном сроке. Быстро набрал.

– Двадцатая, – отрапортовал я.

– У вас там повод к вызову – боль в животе, – одновременно заорал планшет. Я привычным жестом вырубил орущее устройство и принял вызов. – Но там низкое давление. Посмотрите, может, ничего такого.

Я скосил глаза на экран планшета для проверки данных. Увидев фамилию диспетчера, теперь уже вздохнул я. «Просто не будет», – пронеслось в голове. Есть диспетчеры, принимающие всякую ерунду, и, если даже по описанию в комментариях написан страх и ужас, по факту оказывается, что кто-то ударился мизинчиком. А есть диспетчеры, у которых даже ОРВИ оказывается букетом из шока и прочих милых осложнений. Это был тот самый случай.

– И мне показалось, что встретят вас нетрезвые, – добавил Евгений Олегович и отсоединился.

Наташа с подозрением посмотрела на меня.

– Ну?

– Да что «ну»? Боль в животе с низким давлением, – буркнул я и сунул планшет водителю. – Хорошо, ехать недалеко.

Водитель лихо совершил полицейский разворот, и мы поехали обратно. Туда же, откуда только что уехали.

Нас встретила неухоженная женщина: серое лицо, спутанные мышиного цвета немытые волосы, водянистые, косящие к носу глаза. Из одежды на ней вытянутые треники и потерявшая цвет серая майка-балахон. На месте верхних зубов – чернеющие пеньки и пустота. В нос ударил запах прокуренной квартиры, жареной рыбы, алкоголя и мочи. Из магнитофона Наташа Королева надрывно орала песню «Маленькая страна».

– О! Приехали! – широко и некрасиво распахнула беззубый рот она. В нос ударили перегар и гниль. – Я уж думала, сдохнет он, пока доедете, – икнула. – Прахайде! Он там, – она неуверенно кивнула куда-то в сторону и, закачавшись, поплыла в недра этой берлоги.

– Стоять! – резко рявкнул я.

Женщина удивленно развернулась. В не замутненных интеллектом глазах отразилось недоумение.

– Эта вы мне? – широко ухмыльнулась пустотами во рту, положила руки себе на грудь.

– Вам. Выключите музыку и проводите в комнату, – едва сдерживая раздражение, приказал я.

Похоже, что-то в голосе заставило ее подчиниться. Она шаркнула и исчезла за висящими, напоминающими сопли висюльками, разделявшими комнату и коридор. Когда-то они были белыми, а теперь от времени, пыли и табачного дыма окрасились в жуткий серо-коричневый цвет. Королеву оборвали на полуслове, и в комнате повисла тишина, сквозь которую отчетливо послышались стоны из комнаты.

– Прахайде, – зашуршали висюльки, и хозяйка показалась из-за них.

Стараясь ни к чему не прикасаться, мы осторожно двинулись в комнату. Ступая, я ощущал, как нога прилипает и с усилием отрывается от пола, сопровождаясь мерзким «чавк». Похоже, пол не был знаком с тряпкой уже долгие годы.

– Не удивлюсь, если тут еще и тараканы… – с отвращением шепнула мне на ухо Наташа.

– Тараканы – это полбеды, – сквозь стиснутые зубы процедил я, ловко маневрируя между развалюхами, составлявшими интерьер квартиры.

Бисерную занавеску я отодвинул чемоданом, стараясь не прикасаться к ее бусинам. Наташа нырнула в образовавшуюся щелку, задев ее кардиографом. В ответ они тихонько зашуршали. Наконец мы оказались в комнате.

Посреди нее стоял диван-книжка, заваленный тряпьем, поверх которого в муках метался дородный мужчина. Кожа была мертвенно-бледной и липкой от пота. Глаза запали и были окружены огромными синяками. Нет, не травматическими, скорее от обезвоживания. Рядом с диваном стоял таз с рвотными массами. На тряпках, судя по всему, тоже была рвота. Эта картина сразу навела на определенные мысли.

Я постарался растолкать мужчину, но он только на несколько секунд бессмысленно открывал глаза и снова закрывал, продолжая стонать.

– Сопор? – тихо поинтересовалась Наташа.

– Судя по всему, – кивнул я, доставая из чемодана тонометр. – Сколько раз его вырвало? – задал я вопрос, не надеясь получить разумный ответ.

– Да че, я щитать шо ли? – ответила женщина, закуривая и шепелявя из-за отсутствия зубов. – Многа. Раз… двадцать. А то и боле. Фонтанит!

– Брось сигарету! – оглушительно рявкнул я. – Ты совсем спятила?!

– А че?! – дерзко огрызнулась она, но от неожиданности все же выронила сигарету и тут же растоптала ее по полу. – Сама знай!

Наташа ловко накинула манжету, зашуршал тонометр.

– Когда заболело? – упорно повторил я, пытаясь выудить хоть какую-то информацию. То, что рвота была больше двадцати раз – очевидно. Но ответ «много» меня не удовлетворил.

– Я ж даю выпить, а его рвет, – будто не слыша и слюнявя, продолжила женщина. – Я сначала ему бухла налила. Ему лигше становилось. Раньше. А щас – рвет. Ну я воды дала. Он снова. Сколь выпьет – столь и фонтанит. И орет. А тепель вон че, не плысыпается. А все ляво орет…

– Когда! Заболел! Живот?! – прорычал я, одновременно щупая его. Мне с трудом удалось продавить хотя бы что-то. Еще не «доска», но очень близко к этому. Когда я надавил в эпигастрий, мужчина дико взвыл, а я пальцами нащупал то, что и ожидал, а точнее – не нащупал: пульсации брюшной части аорты не было. Очень плохой признак.

– А? Да черт его знает. Скока щас?

– Десять. Вечера, – уточнил я на всякий случай.

– А, уже? – искренне удивилась женщина. – Да мы как плыснулись, бахнули, так и все…

– Когда вы проснулись?

– «Шестьдесят на тридцать», – тихо доложила Наташа, глядя на экран тонометра.

– А че так мало? – фыркнула женщина, неуклюже плюхаясь на край дивана. – Было ж сто! Нажрался в зюзю, да! Ха-ха! – она вдруг захихикала.

Пока женщина разглагольствовала, я успел накинуть электроды и снять ЭКГ. Ожидаемо, еще и нарушение сердечного ритма. Наташа быстро измерила уровень глюкозы. Как ни странно, он был нормальным.

Похоже, ответа я не дождусь. Но и так стало понятно, с чем мы имеем дело. Острый панкреонекроз. Фибрилляция предсердий. Гипокалиемия. Гиповолемический шок. Сопор.

– Наташа, ставь катетеры. Два. Зеленых, если есть куда. Я за рюкзаком и растворами. Поставь пока а***. Я сейчас!

Я буквально вылетел из квартиры и помчался в машину за сумками, параллельно набирая станцию и вызывая на себя врачебную бригаду или реанимацию. У нас не принято возить таких пациентов фельдшерской бригадой. Когда я влетел обратно, Наташа успела поставить катетер и подключала капельницу. Мимоходом бросил взгляд на столик с ампулами, и что-то резануло глаз. Я вернулся и присмотрелся к вскрытым ампулам. Кровь отхлынула от лица – в капельнице было совсем не то, что я сказал!

– Стоять! – сорвавшимся голосом рявкнул я.

Напарница и женщина одновременно вздрогнули и посмотрели на меня.

– Да стою, я стою, – с испугом ответила сидящая женщина.

– Наташа, подожди, давай поставим другую капельницу, – сделав над собой усилие, спокойно сказал я. – Я решил, что лучше другое лекарство ввести, – уже с легкой угрозой в голосе продолжил я. Наташа растерянно отсоединила капельницу и подошла. Я наклонился к ее уху и прошипел:

– Ты вообще посмотрела на название ампулы?!

Наташа заметно побледнела, уставившись на ампулу, зажатую у меня в руках. Глаза ее округлились от ужаса.

– Переделай, пожалуйста. Я поставлю второй катетер.

Наташа лихорадочно кивнула и бросилась собирать новую капельницу. Я, стараясь не вляпаться в лужу рвоты на диване, подполз ко второй руке, накинул жгут и быстро поставил катетер. Благо, у могучего мужчины были такие же могучие вены и, несмотря на низкое давление, удалось поставить катетер с первого раза. Зарядив капельницу с обычным физраствором, я мигом ее подключил, параллельно бросив взгляд на то, что ставит Наташа. На этот раз все было правильно.

В системе капельницы монотонно капал раствор. Я торопливо заполнял сопроводительный лист. Наташа периодически измеряла давление. Женщина сидела и беспомощно гладила мужчину по руке. Мужчина же продолжал стонать и не приходил в себя. Все при деле.

– Ой, че это?! – женщина вдруг подскочила. – Он весь в моче! Ты вот совсем с ума сошел?!

Мужчина в ответ только что-то промычал. А я тихонько про себя злорадно порадовался. Значит, давление поднялось.

– Сколько? – абсолютно игнорируя причитания женщины, спросил я у Наташи.

– Восемьдесят на сорок.

– Отлично.

В этот момент пронзительно зазвонил домофон. Запустив бригаду реанимации, я благополучно передал пациента, и мы, собрав свои многочисленные сумки, с облегчением спустились в машину.

– Это у него такой классический панкреонекроз? – устало спросила Наташа, пока я заполнял карту вызова.

– Угу, – коротко кивнул я.

Там вообще была катастрофа, хотелось добавить мне. Острый панкреатит – вообще вещь страшная. Сильнейшая боль, многократная рвота… Не дай бог кому-то испытать это. А панкреонекроз – это все шансы не выйти из реанимации. Особенно такой запущенный, как у мужчины.

Что происходит при панкреатите? Воспаляется поджелудочная железа. Это может произойти по разным причинам, например, камень из желчного пузыря вышел и перекрыл общий проток. Но чаще нарушение в работе поджелудочной железы наступает из-за алкоголя и неправильного питания.

Происходит застой ферментов поджелудочной железы, и она, грубо говоря, начинает переваривать саму себя. Происходит разрушение самой железы, сосудов и близлежащих тканей и органов. К этому присоединяется действие других активных веществ вроде гистамина, серотонина, брадикинина. Это приводит к «протеканию» сосудов. Плазма выходит за их пределы, кровь сгущается, появляются сначала микротромбы, а затем и более крупные. Это приводит не только к некрозу из-за разрушающего действия агрессивных ферментов железы, но и гипоксическому некрозу из-за неполучения клетками кислорода и невыведения продуктов обмена. Это ускоряет процесс разрушения. Все это дело приводит к появлению в брюшной полости ферментов, они начинают переваривать все окружающие органы: желудок, кишечник… Если ситуация запущена, то разрушение кишечника приведет к попаданию непереваренной пищи или естественных испражнений в брюшную полость, и неинфекционный перитонит осложнится еще и инфекцией. Вся эта дрянь может попасть в кровоток, сначала в печень, затем в легкие, почки, сердце, мозг… Может начаться внутрисосудистое свертывание крови (ДВС-синдром[12]), и тогда тромбы тоже улетят по всему организму… Заканчивается это плачевно.

– Какие у него шансы? – уже сонным голосом задала вопрос Наташа.

Я на мгновение вынырнул из своих мыслей и честно ответил:

– Да черт его знает. Зависит от того, как долго он лежал, насколько там все разрушилось… На этот вопрос тебе скорее хирурги ответят или реаниматологи. Не знаю.

Я закрыл вызов и отзвонился. Ответил все тот же Евгений Олегович.

– Ну что, спасли?

– Как минимум, передали живого, – мрачно ответил я.

– Ну и хорошо. Вы ужинали?

– Нет.

– Тогда чего стоите? Быстро пополняться.

– Окей.

Я отключился, откинулся на спинку сиденья и кивнул водителю.

– На станцию.

– Ну наконец-то… – проворчал водитель, и мы тронулись в ее сторону.

Надо ли говорить, что мы до нее не доехали и получили новый вызов? Ужин был почти в три часа ночи. И холодным…