Эти сутки я дежурил с врачом. Повезло. Буду работать только руками. Причем, врач-педиатр, значит, вообще все должно пройти гладко, тихо и несложно. Собственно, как ни странно, так и получилось. Больные животы, гастроэнтериты, ОРВИ, «громко плачет» и прочая подобная ерунда. Прямо сложно поверить своему счастью!
Но вот один вызов, под вечер, все-таки оказался не таким простым. Точнее, там все было несложно по сути, но очень непросто по эмоциям…
Семь часов вечера, на планшет поступает вызов: высокая температура, кашель, мужчина, пятьдесят лет. Мы спокойно доехали до дома, поднялись, как обычно, на пятый этаж без лифта, где нас встретил вызывавший. Низкого роста, полный, даже скорее обвислый. Вытянутая майка, такие же спортивные штаны. Но, посмотрев на него, мы молча переглянулись. Он был мокрый от пота и бледный. Даже почти белый, несмотря на темную кожу. «Ой, нехорошо», – мелькнуло у меня в голове.
– Проходите, – мужчина пропустил нас в квартиру и закашлялся.
Кашель был влажным, хриплым. Мне даже показалось, что я слышу хрипы при дыхании. Это заставило напрячься. «Похоже, надо прямо сейчас спуститься за кислородом», – подумал я. Пока мы пробирались через короткий, заставленный различными вещами коридор, на кухню, я заметил еще один «красный флаг», окончательно решивший дело. У мужчины была одышка. Явная и очевидная – шумное дыхание, крылья носа раздувались, а мышцы шеи напрягались. К тому же губы посинели. Дыхательная недостаточность, и весьма серьезная. Когда он сел в попытке отдышаться, я тут же повесил пульсоксиметр и вовсе не удивился показанной прибором цифре. 86, нет, уже 88 процентов. Сатурация была просто очень низкой. Видимо, мужчина не просто кашлял и страдал не просто ОРВИ. Тут явно была пневмония. Собственно, не дожидаясь приказа врача, я уже разворачивался, чтобы бежать за баллоном. «Лучше сразу два взять», – решил я. На всякий случай.
– Да я кашляю уже четвертую неделю, блин, – застал я конец фразы мужчины… – Сначала просто приболел, ну, думал, ничего серьезного. Забил, мол, само пройдет. На работу ходил, пока совсем в доходягу не превратился.
Мужчина взял паузу, восстанавливая дыхание. Зашуршала молния на сумке, я достал канюли, присоединил к баллону. Затем прикрепил их к его носу и открыл вентиль. Привычно зашипел баллон, выпуская кислород. Мужчина несколько раз глубоко вдохнул и расслабился, почти что улыбнувшись.
– Ох… Хорошо…
Я скосил глаза на пульсоксиметр. Почти сразу цифры поползли вверх, и уже через полминуты прибор показывал 94 процента. «Что ж, неплохо», – отметил я про себя. Дальше надо было померить давление, температуру, снять ЭКГ, измерить глюкозу… Все как обычно. Эти действия стали настолько привычными, что превратились в условный рефлекс.
– А дальше что было? – нарушил повисшую паузу врач.
– А дальше ниче такого особого. Плохо, конкретно припекло. Лезу по лестнице домой. Чую – дышать нечем. Присел, отдышаться пытаюсь. Чуть полегчало – еще на этаж поднялся. Стою, дышу, как паровоз, еле-еле.
– После этого вы вызвали врача? – мягко продолжил врач.
– Да куда там! – махнул рукой мужчина, – Какой нафиг врач? Бабки нужны! Дотащился как-то до конца смены. А под конец думаю: все, мне крышка. Сижу, задыхаюсь, хоть тресни. Воздуха не хватает, хоть вешайся!
Просигналил термометр. Тридцать девять. Я на автомате обтер его спиртовой салфеткой и спрятал обратно в сумку.
– Поднимите майку, – попросил я, – мне ЭКГ сделать надо.
– Зачем? Мне в больничке делали. Вон, в бумажках ваших, – он кивнул в сторону лежащих на столе выписок. – Опять тыкать будете?
– Нам надо знать, что с сердцем сейчас, – спокойно ответил я, разматывая «косичку».
У проводов было фантастическое свойство. Ты их сворачиваешь аккуратно, перевязываешь, узел делаешь в надежде, что на следующем вызове они не запутаются, укладываешь обратно в сумку… Потом снова открываешь, смотришь, и возникает ощущение, что за время пути там происходит Большой взрыв и зарождается новая вселенная – все провода оказываются перепутаны так, как будто из них морские узлы вязали.
Мужчина недовольно заворчал и снял майку, встал и явно направился в комнату, забыв, что привязан к баллону.
– Стойте! – резко остановил я его. – Сидя сделаем. Вам не надо сейчас ходить!
– Да что за бред? – возмутился мужчина. – Я ж могу! Не маленький!
– Мы нисколечко в вас не сомневаемся, – примирительно вмешался врач, усаживая пациента обратно на стул. – Но вам сейчас действительно лучше сидеть. Что дальше было?
– Да… – протянул мужчина и поморщился, – Ванька, сменщик мой, глянул на меня – да как заорет: «Ты сдохнешь тут!» Скорую и вызвал. Ваши приехали, чего-то там дали, в больничку препроводили. Две недели отлежал. Пневмонию поставили, – едва ли не с гордостью сказал мужчина, – значит, не слабак я, не нытик! А… – закончить фразу пациент не успел…
На ленте ЭКГ, запустившейся секундой ранее, отразился хаос – все зубцы и отведения смешались. «Эх, переделывать», – вздохнул я.
Дождавшись окончания приступа кашля, я быстро доделал все, что требовалось, пока врач собирал анамнез.
– Так, вас отвезли в больницу. Дальше что было?
– Да ничего особенного. Кололи что-то. Орал, мама не горюй! После каждого укола думал – конец! Че вы такое болезненное колете, а? – Мужчина машинально провел рукой по бедру.
– Антибиотик, скорее всего, – флегматично ответил врач. – Выписали вас, – врач взял выписку. – Ого… Сегодня.
Я заглянул через плечо врача посмотреть, что там написано.
«Внебольничная двусторонняя нижнедолевая пневмония. Дыхательная недостаточность второй степени». Возбудителя я не успел увидеть. Да это и не нужно было. Надо понимать, с чем работаем, без точных подробностей. Все равно это не играет никакой роли.
«Странно, – подумал я, – его сегодня выписали, но очевидно же, пациент болеет все той же пневмонией и лучше не стало!»
– Простите, а когда выписывали, вам лучше стало? – поинтересовался врач, откладывая выписку.
– Да хуже, блин! Я ваще не понял, почему меня выписывают! Температура упала, и ладно. А я тряпка. Сумку еле допер, а там – майка, трусы, кружка! Чуть коньки не отбросил, пока на пятый этаж без лифта залез! Кто его знает, почему выписали?!
– Да, это очень странно, – согласился врач, прикладывая фонендоскоп к груди. Через несколько секунд он снял «уши» и протянул мне… На том конце звучала жуткая симфония – хрипы были настолько громкими, что мне показалось: даже фонендоскоп не нужен, приложи ухо к груди и услышишь. Как будто в стакан с водой опустили трубочку и начали в нее дуть. Вот так звучат хрипы. Но обычно они едва слышны, а сейчас…
– А кашель у вас какой? – поинтересовался я, передавая фонендоскоп врачу.
Этот случай был слишком похож на пневмонию из учебника, чтобы оказаться правдой.
Есть такой тип пневмонии – крупозная, или долевая. Когда поражается целая доля легкого. Это очень много: справа такая пневмония выключает треть легкого, а слева – сразу половину. В общем, опасное состояние.
Сначала бактерии оказываются в альвеолах и повреждают их. Из-за повреждения и без того тоненькой стенки альвеолы начинают отекать, капилляры расширяются, и альвеолы заполняются плазмой и эритроцитами. Кровь, образно говоря, приливает к легким в большем объеме, чем требуется.
В этот же период воздух перестает поступать в пораженные участки, и они выпадают из газообмена.
Затем наступает вторая стадия – стадия красного опеченения. Эритроциты продолжают поступать в альвеолы, все сильнее уплотняя их. Бактерии тоже продолжают активно размножаться и сражаться с лейкоцитами. Эти бои все сильнее разрушают окружающие альвеолы, как при битве Кинг-Конга и Годзиллы. Легкое в эту стадию становится таким же плотным, как печень. Отсюда и название – о-печен(ь) – ение.
Третья стадия – серое опеченение. Теперь на поле битвы больше лейкоцитов, чем эритроцитов. Это уже не локальные битвы в отдельных участках легких, а массированные атаки вдоль всей линии фронта и даже в тылу. Эритроциты, оказавшиеся в эпицентре этого сражения, гибнут и разрушаются. Гной, образованный из погибших лейкоцитов и бактерий, пропитывает все пространство и может попасть в плевру. Пораженная часть легкого все такая же жесткая и плотная.
Четвертая стадия – разрешение. Битва закончена, организм победил. На поле битвы приходят специальные клетки-«мусорщики» и постепенно убирают остатки погибших клеток и бактерий. Включаются механизмы для вычищения гноя и продуктов распада. Легкое постепенно возвращается к обычной работе. Там, где были самые массивные разрушения, образуются рубцы, и в этом месте газообмен больше не происходит. Мертвая зона. А может быть и так, что не во всех местах удалось подавить врага. Вокруг пораженного участка лейкоциты выстраивают оборонительные валы-капсулы, запирая в них выжившие бактерии, которые то и дело совершают вылазки. В этом месте образуются абсцессы. В них легочная ткань окончательно разрушается и превращается в гной. Рано или поздно лейкоциты переходят в последнюю атаку, разрывают капсулу, и гной вытекает в бронхи.
Вот при такой тяжелой долевой пневмонии есть очень характе́рный кашель – с «ржавой мокро́той» (цвета ржавчины из-за распада эритроцитов). Это очень-очень редкое явление, и нам часто говорили, что сейчас не встречается. За время работы на скорой я тоже ни разу не видел. Поэтому спросил наугад, но мало ли…
– Знаете, мокрота очень странная. Она какая-то красно-коричневая. Багровая.
Мы с врачом застыли на мгновение, переглянувшись. Повисла тяжелая тишина.
– А вы ее никуда не сплевывали? – осторожно поинтересовался врач, сдерживая волнение.
– Да как же не сплевывал? Сплевывал. Вон, стакан стоит, – он кивнул на чашку возле раковины.
Я подошел, заглянул. И обомлел. Жидкость в стакане была коричневой. Ржавой.
– Жесть… – не выдержал я и протянул стакан врачу.
– Да уж, – тихо подтвердил он. – Никогда такого не видел.
– Я только в учебниках читал.
– Аналогично. Ну что, – врач хлопнул ладонями по коленям, вставая, – едем в больницу. Ситуация у вас очень тяжелая.
– Но меня только сегодня выписали! – начал сопротивляться мужчина. – Дома посидеть охота! Отдохнуть!
– Тогда завтра мы приедем вас констатировать, – холодно и равнодушно сказал врач. – Дима, собирайтесь. Мы уезжаем.
Я удивленно приподнял бровь, но поспешил собирать вещи.
– Что значит «констатировать»? – нахмурился мужчина.
– Это значит, что вы умрете. А мы это подтвердим и оформим бумаги, – четко и жестко ответил врач, остановившись в дверном проеме и посмотрев прямо на пациента.
– Но…
– Вы остаетесь? Тогда подпишите отказ от госпитализации. Да, сначала форму отказа, что вы уведомлены о том, что в случае отказа велика вероятность смерти… – Врач не успел закончить, как мужчина перебил его.
– Да вы чего, гоните?! – перебил его мужчина. – Нормально сказать не можете?! Без этих ваших страшилок?!
– Нет, не могу, – отрезал врач. – Вы едете?
Врач скептически посмотрел на пациента: «По-другому уже пробовали, кто бы слушал» – читалось в этом взгляде. Потом кивнул мне на дверь, давая понять, что надо искать помощников. Спускать мужчину вдвоем было бы неразумно. Через четверть часа мы погрузили мужчину в машину и отвезли в больницу.
А пока врач заполнял бумаги, на меня нахлынули воспоминания.
Это было давно. Кажется, что в прошлой жизни. Гастроли в Китае. Шанхай. Декабрь. После спектакля я решил погулять по городу и сходить на свою любимую Английскую набережную, напротив квартала Пудун. Это оттуда открывается невероятная панорама на знаменитые шанхайские высотки – «Открывашка», «Початок», «Шанхайская жемчужина» и другие. Пока я шел от отеля, наслаждался обычной китайской суетой: невероятный уличный стритфуд из крабов, огромных креветок, рыбных шашлычков – морские гады на любой вкус… Невероятные ароматы просто вскружили голову! Плотный поток китайцев не иссякает даже в половину двенадцатого ночи – все куда-то бегут, спешат, толпы иностранцев стараются не раствориться в такой же толпе местных, отовсюду звучат клаксоны моторикш, машин, велосипедов. И все это под удивительными украшениями из красно-золотых фонариков, драконов, каменных жаб… Всем сердцем люблю Шанхай – его сердце бьется одновременно с моим. Я чувствую себя невероятно живым в этом вечно бегущем и спешащем городе.
В номер я вернулся уже почти в два часа ночи и почувствовал, что мне нехорошо. За компьютером сидела сопровождающая учащихся школы, которых взяли с театром на гастроли, и писала отчет в Москву. А я просто повалился на кровать и чувствовал, что мне становится совсем плохо. Видимо, простудился за кулисами – у китайцев почему-то не принято закрывать входные двери, и в Шанхайской опере было невероятно холодно. На улице около нуля, а в помещении хорошо, если плюс десять. Мы все в тонких костюмах, вспотевшие, носились по холодным помещениям… В общем, я прямо чувствовал, как повышается температура. Не мог. Сил не было, и я как лежал, так и выключился. Где-то в четыре утра сопровождающая разбудила меня, сообщила, что все сделала и уходит. Я снова вырубился.
Проснулся… Не знаю когда – окон, выходящих на улицу, не было, а жил я в номере один. Как солист. Такая вот привилегия. Точнее, даже не проснулся. Очнулся. Весь мокрый. Настолько, что одеяло можно было выжимать. Кое-как на ватных ногах и с мутной головой нашел термометр. Сорок и пять. Кошмар. Но я не особо придал этому значения – раньше по прилете в Китай у меня поднималась очень высокая температура. Проходят сутки – и словно ничего не было. Поэтому, выпив комбинированный жаропонижающий напиток, я снова отключился. Когда очнулся, температура была той же – сорок и пять. Я по-прежнему мокрый, кровать, одеяло, подушка – все мокрое. Перелег на соседнюю кровать, съел дольку поме́ло, купленного накануне, и снова провалился в забытье. Очнулся, а в телефоне почти полсотни сообщений от мамы. Она была в панике, что я не отвечаю. Кое-как набрал сообщение: «Заболел, все нормально, это как обычно». Снова термометр, долька помело, лекарство, спать. И так по кругу. Сообщение маме, термометр, те же сорок, помело, бутылка воды, жаропонижающее лекарство, спать… На шестой такой круг жаропонижающее закончилось, а я начал бредить: стены съезжались, и казалось, вот-вот раздавят. Они двигались, смеялись, подушка и одеяло летали по комнате, а я сражался с этим всем, как Дон Кихот с мельницами. Когда окончательно очнулся, стало по-настоящему страшно – я был на коленях в ванной и совершенно не понимал, что происходит. Кое-как умывшись, я почувствовал себя значительно лучше, голова прояснилась, и я мог стоять на ногах без риска упасть. Термометр показал 38,8. Придя в себя, я все-таки более осознанно заглянул в телефон. Прошло пять дней.
Пять дней я был вот в таком состоянии, и никто, ни один человек не поинтересовался, что со мной происходит! Ни одного сообщения! «Погодите, – мелькнула мысль, – а как же спектакли?! Я пропустил пять, и никто не спохватился?! Быть такого не может! Это бред». В этот момент в дверь постучали. Я кое-как ее открыл. За ней оказался один из артистов. Уже даже вспомнить не могу кто именно.
– У тебя все в поря… – начал он, но замолчал. – Что с тобой?
– А что со мной? – от длительного молчания рот пересох, и я едва шевелил языком.
– Ты белый. И тощий. Ты смерть станцуешь без грима, – растерянно сообщил коллега.
– Я болею. А спектакли? – кое-как ответил я, опираясь на дверь. Сил стоять не было.
– Так их отменили. Две недели выходных.
Вот как. Поэтому никто и не поинтересовался, что меня нет.
– Может тебе принести что-то поесть? – участливо поинтересовался коллега.
– Да. Пожалуй, – силы таяли на глазах. – И сообщи, что мне нужна помощь…
Коллега принес мне целый пакет еды и воды. Но съесть я смог только пару ложек риса. Оставшейся едой мне предстояло питаться еще несколько дней. Руководство позвонило и сообщило, что медицинской страховки нет, поэтому могут предложить антибиотики или платно обратиться в местную больницу в порядке общей очереди. Обе идеи мне показались сомнительными. Но сидеть в китайской больнице с моим состоянием мне показалось еще более неразумным. Мне выдали пачку антибиотиков. После первой же таблетки стало легче. Из номера и отеля я смог выйти на третий день. Непередаваемое чувство.
Уже в Москве, после возвращения, я пошел к врачу выяснить, что это было. На рентгене обнаружились множественные рубцы, и врач предположила, что я перенес двухстороннюю крупозную пневмонию и просто чудом выкарабкался. «Видимо, спортивному организму хватило сил, – усмехнулась она, – а дураков Бог просто очень сильно любит».
– Дима? У тебя все в порядке? – голос врача выдернул меня из воспоминаний. – Ты чего завис?
– Да так, вспомнил один эпизод из своей жизни, – отмахнулся я, стараясь отвлечься от неприятных мыслей. Помело я до сих пор есть не могу.
– А, ну-ну, – хмыкнул врач, закрывая вызов.
С врачом встретились через неделю. Он спросил:
– Помнишь, мы мужика с пневмонией отвезли?
Я кивнул. Конечно, помню.
– Ну, в общем, он умер. Не выдержал.
Я молча кивнул. Кому-то везет. Кому-то нет. Жизнь, как она есть. Меня еще раз передернуло от воспоминаний, особенно о том, как врач сказала, что Бог просто любит дураков.