Солнечный октябрьский день совсем не располагал к работе. Несмотря на середину месяца, стояла удивительно теплая и ясная погода. Прозрачный воздух, тишина утра, шуршащие под ногами листья и аквамариновое небо, раскинувшееся от горизонта до горизонта, без единого пятнышка облаков. Умиротворение царило на станции скорой помощи, и, казалось, в этот погожий день люди передумали болеть и искать приключения. Часы показывали без пяти десять, а отсутствовали только три бригады. Удивительно.

Я сидел на скамейке, недалеко от машины, читал в одиночестве книгу, наслаждался погодой. Планшет лежал рядом и, казалось, ждал, когда я потеряю бдительность, чтобы вскоре он привлек внимание всего района своим громким оповещением в тотальной тишине. Именно поэтому я не шел в комнату отдыха, не снимал тяжелые и неудобные ботинки и не ложился в кресло. Одна из самых обидных примет у фельдшеров: как только ты снимаешь обувь – тут же прилетает вызов. Я не верю в приметы, но моя сегодняшняя напарница очень даже верила в них.

Если вызов был на улицу или общественное место – она всегда надевала перчатки. Считается, что если так сделать, то алкаши куда-нибудь исчезнут, а все придут в себя и ничего тяжелого не будет.

Упаси Боже при ней пожелать «хорошего дежурства», сказать «до свидания» или, самое страшное – «спокойной ночи!». Произнесшего это ожидает мучительная пытка, пока не будет произнесено что-нибудь максимально нейтральное. Хороший день превратится в худший столетия! А «спокойная ночь» обернется бесконечной чередой вызовов. Так во всяком случае гласит примета. За «последний вызов» я по молодости едва не получил в зубы. Раз по лицу мне получать категорически нельзя, то пришлось переучиваться – говорить не «последний», а «крайний». Хотя меня это страшно бесит, но приходится так говорить. Она никогда не меняется сменами. Если взять себе чужую, то получишь весь треш, мирно распределившийся бы по всем бригадам. Поэтому для нее эта тема табуирована. Она всегда радуется, если первый вызов – на констатацию смерти. Согласно суеверию, смена пройдет легко и без напряжения. Поэтому явиться в комнату и снять ботинки – значит нарваться на скандал. Новая примета. Я улыбнулся, размышляя на эту тему. В это время мои мысли прервал планшет, все-таки подловивший момент потери мной бдительности.

Повод к вызову: высокая температура, м, четырнадцать лет. Никакой дополнительной информации. Осталось только глубоко выдохнуть и сесть в машину, ожидая водителя и Киру, мою сегодняшнюю напарницу. Она появилась буквально через несколько секунд, швырнула в бардачок термос с чаем и плюхнулась рядом.

– Что там? – бросила она, доставая сигарету.

– Ребенок с температурой, – беспечно ответил я, передавая планшет.

– Фига себе, ребенок, – усмехнулась она, утыкаясь в девайс, и тут же скривилась. – Еще и ехать далеко.

Дверь открылась, и сел Рома – наш сегодняшний водитель.

– Здоро́во, – мы кивнули друг другу. – Куда? – Рома завел машину, забрал планшет и продиктовал адрес навигатору.

– Маршрут построен, – отозвалась Алиса. – Время пути – двадцать одна минута.

– Нам бы успеть раньше, чем за двадцать одну минуту, – обеспокоенно проговорил я, поглядывая на часы. Мы и так потратили две минуты на сборы.

– Не сцы, домчим, – успокоил меня Рома, – сегодня воскресенье, поэтому не парься.

У меня появилось подозрение, что вызов простым не будет. За четырнадцать лет родители уже должны были научиться сбивать температуру. Поэтому вариантов было два: либо там совсем кретины, либо нас ждал какой-то полный ужас. Или и то, и другое. Домчались мы действительно быстро, минут за пятнадцать. Мы с Кирой выпрыгнули из машины, взяли укладку и побежали к подъезду. Но смутное ощущение не отпускало.

– Давай кардиограф возьмем, – неуверенно бросил я, разворачиваясь к машине.

– Зачем? Там же подросток, – удивилась Кира, нахмурившись, – или ты думаешь…

– Молчи, – огрызнулся я, захлопывая дверь, – не каркай.

– Ого, да ты в приметы стал верить? – язвительно усмехнулась она, набирая код домофона.

– Да не то чтобы…

– Кто? – проскрежетал голос в домофоне.

– Скорая, – сказали мы хором.

Домофон запищал, открывая нам дверь.

– Вот зачем спрашивать «кто», если вызвали скорую? – проворчала Кира, втискиваясь в щель. – Бабка с пистолетом, кто… А ты посмотрел этаж?

– Ой, блин.

Пришлось снова выйти на улицу и посмотреть этаж.

– Двадцать первый.

Кира кивнула и резко нажала кнопку лифта.

Как ни странно, встретил нас папа. Я уже почти отвык, что папы способны разговаривать с врачами, а не сваливать разговоры на женщин.

– Проходите, – посторонился он. Выражение лица у него было подозрительно растерянным. – Бахилы? – почти на автомате спросил он.

– Мы не надеваем, – коротко отрезал я. Мужчина только кивнул и провел нас в комнату.

На кровати лежал подросток. И он мне сразу не понравился. Парень спал. Бледное, как бумага, лицо, на фоне которого алело какое-то пятно с неровными краями. Начиналось оно под носом, тянулось по границе скулы до мочки правого уха и уходило куда-то вниз на шею. Рядом с ним сидела женщина, вероятно, мама, и держала его за руку.

– Что случилось? – спросил я, а Кира щелкнула замком укладки и сразу села мерить давление.

– Да я даже не знаю, – растерянно ответила женщина, гладя сына по руке. – Вчера днем поднялась температура, около 39. Мы дали ему жаропонижающее и все. Ни на что не жаловался – горло не болело, насморка тоже не было… Вечером снова температура поднялась, но уже к 39,5… Мы снова таблетку дали. А утром… – она беспомощно развела руками, – Я никак не могу его добудиться. Он не просыпается, и все, – добавила она, испуганно глядя на нас.

– А вот это пятно, – я кивнул, – давно появилось? – В голову закралось очень нехорошее подозрение.

Женщина задумалась.

– Семьдесят на сорок, – растерянно констатировала Кира и начала быстро набрасывать присоски на грудь парня, для снятия ЭКГ. Я только поджал губы. Судя по всему, это уже был инфекционно-токсический шок. Плохо, очень плохо.

– Нет, вы знаете… – ответила она наконец, не обратив внимания на Киру. – Оно позавчера вечером появилось. Маленькое такое пятнышко, – она нахмурилась, – да, а утром оно стало больше. Когда температура поднялась, оно стало… – женщина механически посмотрела на свою руку и сжала ее в кулак, – да, с кулак. И продолжало расти. Внезапно глаза у нее стали огромными, и она в ужасе прижала руку ко рту.

– Он же в пятницу вечером прыщ на носу выдавил… – прошептала она и перевела полный ужаса взгляд на сына, не отнимая руки ото рта.

Да, моя версия подтвердилась. Это была флегмона из-за раздавленного прыща в области носогубного треугольника. Кира что-то злобно прошипела себе под нос, наблюдая за ползущей из недр кардиографа розовой лентой. Кардиограмма тоже мне не понравилась. Были признаки перегрузки.

– Мы едем в больницу, – резко сказал я, наклоняясь над ребенком. Мать только кивнула, сдерживая слезы, крепче сжав руку сына. Вот ненавижу, когда такое происходит, но что делать.

Я посветил фонариком в глаза, проверил болевые рефлексы, пока Кира ставила катетер… Да, ребенок в коме. Но что-то было не так. Нельзя из-за флегмоны так быстро уйти в кому. В голове мелькнула одна идея, но она мне очень сильно не понравилась. Я взял голову подростка и попытался согнуть шею, чтобы подбородок коснулся груди. Не тут-то было. Шея была как каменная, и удалось лишь чуть согнуть голову. Одновременно с этим ноги парня рефлекторно согнулись.

– Та-а-ак, – сдавленно протянула Кира, увидев результат моих действий. А я вздрогнул. Похоже, все было очень плохо. Намного хуже, чем я предполагал.

Я поднял ногу и попытался ее выпрямить в колене. Нога как деревянная, зато другая тут же согнулась. Мы с Кирой переглянулись – в глазах у нее читался тот же леденящий душу вывод.

– Надо интубировать, – шепнула Кира. Несмотря на то что сатурацию ребенок пока держал, это было неизбежно. Остановка или нарушение дыхания могли наступить в любой момент.

Я отвернулся и сжал кулаки. Надо вызывать подмогу. Такой случай я категорически не хотел брать на себя.

– А когда он последний раз в туалет ходил? – спросил я.

Мать только безнадежно пожала плечами.

– Днем… Вчера.

Плохо. Сложно было сказать, отказали почки или еще нет.

– Поставь мочевой катетер, – приказал я, набирая диспетчерскую.

Кира кивнула и зашуршала стерилизационными пакетами, доставая катетер из своей сумки. «Хорошо, что у нее всегда с собой», – отстраненно подумал я, слушая долгие гудки.

– Масло принесите, – бросила она отцу, не отрываясь от работы. Мне же ответили с другого конца.

– Нам срочно нужна помощь. Врачи или реанимация. Да, лучше реанимация. У пациента подозрение на менингит, флегмона лица и передней поверхности шеи, инфекционно-токсический шок, кома.

– Мочи почти нет, – мрачно сообщила напарница, демонстрируя едва заполненный мочеприемник.

Скверно. Благо, что реанимация была свободна. А на такой зов они примчатся, как на истребителе. Пока мы ожидали, я велел Кире сбегать за сумкой для реанимации и кислородом для последующей интубации подростка. Очень не хотелось этого делать – опыта интубации подростка у меня не было. В основном взрослые. Риск велик.

Когда Кира ушла, я поставил капельницы. Сам не мог отлучиться, поскольку был старшим, нельзя оставить пациента – он должен был быть под моим постоянным наблюдением.

– Что с ним? – едва слышно спросила мать подростка, поглаживая его бледную холодную руку.

Честно говоря, я не знал, что ей ответить. Рассказывать анатомию носогубного треугольника?

– Но это же всего лишь прыщ, – еле слышно прошептала она.

– Понимаете, – я механически накачивал манжету тонометра, зная, что состояние ухудшается, – кровоснабжение носогубного треугольника таково… – я запнулся. Как объяснить про кавернозный синус?

– Оно таково, что там проходят сосуды, связанные с мозгом. При выдавливании прыща может случиться, что гной прорвется не наружу, а вглубь. Ткани вокруг воспаляются, инфекция расползается и может попасть в кровь, а по крови – в мозг. Это случается редко, но… – мать громко всхлипнула, – похоже, именно это и произошло. Мне очень жаль.

Давление поднялось до восемьдесят на пятьдесят. Уже что-то. Дверь с треском открылась, и на пороге стояла запыхавшаяся Кира, обвешанная сумками – в одной была укладка реанимации, в другой – аппарат искусственной вентиляции легких и кислородный баллон, под мышкой были зажаты транспортные носилки.

– Будто в спортзал сходила, – сдавленно пробормотала напарница, сбрасывая груз.

С шорохом она расстегнула молнию, я достал ларингоскоп и ворох изогнутых клинков, лихорадочно размышляя, какой брать. Нет, гадать совсем не хотелось. Я быстро измерил расстояние от резцов до мочки уха и выбрал клинок. Оказалось, я ошибся бы на номер, если бы взял наугад.

– Поможешь? – кратко спросил я. Кира кивнула, заметно напрягшись.

Мы осторожно переложили подростка на носилки и опустили их на пол – на кровати было не развернуться. Затем Кира запихнула под шею и плечи толстый валик из свернутого полотенца, а я встал на колени со стороны головы мальчика, проверил ларингоскоп и наклонился, готовясь к манипуляции. В глаза тут же затекла капля пота. И в этот момент прорезался звонок домофона, а я мысленно возопил, чтобы это были они, спецы. Интубация откладывалась. Теперь это сделают профессионалы.

Когда они поднялись, я быстро передал документы, коротко доложил ситуацию. Врач стремительно осмотрел, резко кивнул и забрал подростка, едва попрощавшись. С тем самым врачом мы встретились через неделю. После планерки он подошел и тихо спросил:

– Помнишь парнишку с флегмоной?

Я кивнул, внутри все похолодело.

– В общем, его не спасли. Увы. Умер через сутки после поступления, – он похлопал меня по плечу. – Но ты сделал все, что мог, и сделал правильно. Такое иногда бывает.

После он ушел, оставив меня одного осмысливать этот случай снова.