– Что у нас? – спросил мой неизменный водитель Серега, когда заорал планшет.

Я подтвердил вызов и посмотрел, что же нам прилетело.

– Ребенок, шесть лет, боль в животе, температура. Все, как обычно, – пробормотал я, в очередной раз мысленно прокручивая формулу отпаивания ребенка при обезвоживании. Снова эта рутина, – подумалось.

– Куда едем-то? – усмехнулся Серега, поворачивая ключ зажигания. Двигатель старой «коробки» взревел неохотно.

– Ах да, черт, – я снова ткнул в планшет и продиктовал адрес. Ехать было недалеко, буквально в соседний двор. Хоть что-то простое.

Новый дом, пахнущий краской и штукатуркой. Построен недавно. Нужная квартира на последнем этаже, и, внезапно, рабочий лифт. Последнее время это стало чем-то необычным. Обычно лифты ломаются прямо перед приездом скорой, и у бригады неизменно фитнес-зал на выезде. Вспомнилось, как мы получили вызов в район новостроек. А там дома по двадцать пять-тридцать этажей. Вот мы едем, поздний вечер… И в какой-то момент ярко освещенный район просто растворяется во мраке. Только в одной башне горят окна. Я еду и молюсь – пусть нам в этот дом. Потому что в вызове указан двадцать второй этаж и повод: «задыхается». Это значит, что пациент не может спуститься. А мне подниматься с укладкой, кардиографом и кислородным баллоном. Общий вес у всего этого добра – килограмм двадцать. На двадцать второй этаж. Разумеется, выяснилось, что у мальчика тридцати лет температура поднялась 37,4, и он испугался. Все выжили. Классика жанра.

Но вернемся к ребенку с больным животом. Надеюсь, банальность.

Меня встретила мама. Очень приятная на вид девушка. Улыбнулась нервно. Но, когда она провела в детскую, настроение резко рухнуло. Арсений лежал на кровати, свернувшись калачиком. Лицо – белая бумага, глаза глубоко запали в темные круги, губы сухие, уже покрытые кровавыми трещинами. Как труп.

– Что случилось? – мне с трудом удавалось скрыть удивление и нарастающую тревогу. Мне еще не приходилось видеть детей в таком состоянии. Первая мысль была, что у матери слетела крыша: как можно довести шестилетнего ребенка до такого состояния, мне было совершенно неясно. Это насколько надо быть невнимательной к своему ребенку и игнорировать его тяжелое состояние?! Чем она только думала?! Господи, да он же умирает тут!

Мать была готова к вопросу. Видно, что она отвечает уже на автомате. Почти сразу стало понятно, что повторяет эту историю не первый раз.

– У Арсения заболел живот еще в субботу. Вот здесь, – она ткнула пальцем чуть выше пупка. Через пару часов боль спустилась ниже, вот сюда – теперь она показала на правый бок, в подвздошную область. – Я не особо придала этому значение. У него очень часто случаются такие боли. Но к вечеру была рвота. Мне это не понравилось, и я вызвала скорую. Приехали ваши коллеги, осмотрели, ничего страшного не увидели.

При упоминании миграции боли от пупка в правый бок я заметно напрягся, мышцы спины сжались. Один из симптомов аппендицита. Это было… В субботу?! Сегодня пятница! Неделя! Прошла неделя! Стало страшно думать, что там творилось в животе. От этой мысли у меня похолодели руки, пальцы стали ватными. Аппендицит. Неделю. Без лечения.

– Вы давали какие-то лекарства? – поинтересовался я, стараясь выдавить из себя ровный, профессиональный тон. Если «да», то ничего удивительного в том, что никто ничего не заметил, нет. Категорически запрещено давать при болях в животе обезболивающие! Они маскируют картину.

– Нет, – ответила мама, глядя прямо в пол, – я очень боюсь давать лекарства без назначения…

Все чудесатее и чудесатее. Как бригада могла пропустить аппендицит? Либо меня кто-то бессовестно обманывает. Мой мозг отказывался верить, что бригада была настолько слепа. Или ленива.

– Что сказали коллеги? – спросил я, присаживаясь на край кровати, ближе к Арсению.

– Дали рекомендации и уехали. Сказали, что в воскресенье придет дежурный педиатр, – устало ответила мать, машинально поглаживая Арсения по голове. Ребенок никак не отреагировал на поглаживание, оставаясь вялым и не проявляя никакого интереса к происходящему, будто его здесь нет.

– А вы им сказали, где возникла боль и куда сместилась? – с нажимом, смотря ей в глаза, поинтересовался я. Мама растерялась, отвела взгляд.

– К-к-кажется, нет… – неуверенно выдохнула она. – Я забыла. Волновалась.

– Нехорошо, – протянул я, чувствуя, как внутри закипает. Кажется, причина прояснялась. Мать не донесла ключевое. – Продолжайте.

Мама закрыла глаза, выдохнула, сглотнула ком в горле и продолжила:

– Но в воскресенье никто не пришел. Боль сохранялась, но рвоты не было. К вечеру поднялась температура.

– В воскресенье? – резко уточнил я, поднимая бровь. Температура. Воспаление набирает обороты.

– Да. В понедельник она поднялась еще выше, и я вызвала педиатра. Доктор пришла, осмотрела его, поставила тот же диагноз, что и скорая.

– А что выставила скорая? – снова вклинился я, уже доставая термометр.

– Какое-то функциональное расстройство. У нас оно регулярно бывает… – заверила мать.

Я непроизвольно сжал челюсти так, что щелкнуло, и подвигал нижнюю челюсть, выдавая свое напряжение и едва сдерживаемое раздражение. Функциональное расстройство. При мигрирующей боли и рвоте. Ну конечно.

– А врач в понедельник только выслушала или осмотрела? – спросил я, прикладывая холодный диск стетоскопа к животу Арсения. Он едва заметно вздрогнул.

Мать, не задумываясь, ответила:

– Осмотрела. Пощупала живот, послушала, но… Ничего нового не сказала. Но я же вижу, что Арсению становится хуже! Снова была рвота, боль усилилась. Он старался больше лежать на боку.

– На каком? – догадываясь, что ответит мать, спросил я, убирая стетоскоп.

– На правом, – так же быстро ответила она, подтверждая мои самые худшие мысли.

При аппендиците лежать на правом боку действительно легче. Это связано с тем, что отсутствует натяжение воспаленной брюшины, провоцирующей адскую боль.

– А на какую боль он жаловался? Как он ее описывал? – я начал пальпацию.

Мать раздраженно передернула плечами.

– Не знаю. Он сам описать ее нормально не мог. Говорил просто «болит» или плакал.

Я кивнул, нажимая пальцами в правой подвздошной области. Арсений застонал. Да, дети действительно очень плохо локализуют боль. Если бы была какая-то травма на поверхности, они ткнули бы в нее пальцем. А так, без зрительной поддержки, боль у них сразу везде, и, поскольку не хватает ни опыта, ни понимания, они описать ее не могут. Что такое для ребенка «тянущая» боль? Или схваткообразная? Для них все едино – болит и все. Но это не оправдывает врачей.

– Хорошо. Что дальше было? – спросил я, убирая руку. Арсений расслабился на долю секунды.

– Во вторник температура уже приближалась к сорока градусам. Снова была рвота.

Ну да, как раз. Распространение воспаления по брюшине тащит за собой такую температуру. Классика. Другой вопрос – почему так медленно? У детей эти процессы протекают намного быстрее. Практически молниеносно. А от этого так опасно. Значит, организм как-то сдерживал… пока мог.

– Жидкий стул? Диарея была? – уточнил я, уже раскладывая укладку для капельницы.

– Нет, не было никакого стула, – немного задумавшись, ответила мама. – С понедельника, кажется.

У меня в мозгах вспыхнул красный, мигающий значок «опасность!». Атония, парез, он же паралич кишечника – это когда исчезает перистальтика. Это значит, что поражение может быть уже очень крупным и серьезным. Зная, как часто я попадаю на всякую дичь, к интуиции я прислушался. Каждый из этих симптомов был тревожным сигналом. Колебания температуры, нежелание шевелиться, отсутствие стула… Все это складывалось во что-то очень нехорошее. Я даже не осмеливался произнести очевидный, чудовищный диагноз. Перитонит.

– Во вторник я снова вызвала педиатра. Она снова пришла, пощупала живот и сказала, что ничего страшного нет, – продолжила мать.

– А как она щупала? – я принялся осматривать парня более тщательно, попутно слушая и задавая вопросы, готовя систему.

Живот был прям деревянным, доскообразным. Напряжение мышц брюшной стенки защитное. Когда я нажимал на живот в правом боку, Арсений морщился, стискивал зубы, но терпел, лишь тихо постанывая. Стоило мне резко убрать руку (симптом Щеткина-Блюмберга) – он беззвучно зажмуривался еще сильнее, втягивал голову в плечи, тело сковывала судорога боли.

– Доктор вот так делал? Резко убирал руку? – в ужасе, почти шепотом, спросил я, смотря на мать.

– Да. Именно так.

В голове как будто грохнули музыкальными тарелками. Аж в ушах зазвенело. Пропустить такой симптом – это была просто вершина некомпетентности! Невероятно! О нем талдычат все курсы первой помощи, все лекции по хирургии! Не запомнить его – это кем надо быть?! Идиотом. Опасным идиотом.

– Что ребенок говорил? Когда было больнее, при нажатии или отпускании? – спросил я, хотя ответ был очевиден. Теплилась слабая надежда, что это не врач такой криворукий и безголовый. А просто было сначала одно заболевание, перешедшее в другое. Надежда дурака.

– Когда отпускала, – еле слышным, хриплым шепотом сказал мальчик, и мама тут же подтвердила, кивнув:

– Да, он кричал, когда доктор руку убирала.

В этот момент я физически почувствовал горячую волну злости и раздражения. Ведь это такой яркий, учебный симптом. Уже во вторник был понятен диагноз – острый аппендицит с перитонеальными симптомами! С ним надо срочно, подчеркну – срочно ехать в больницу! На операционный стол. Срочнее некуда! Почему врач его проигнорировала?! Почему?!

– А врач? Что она сказала? – я сдерживался из последних сил, стараясь говорить спокойно и ровно. Но, видимо, с интонациями не справился, а мама, смотря на мое, наверное, перекошенное лицо, побледнела еще сильнее.

– Ничего особенного. Выписала антибиотики и сказала, что должно помочь. Мы третий день их пьем, а улучшений нет! – в отчаянии вскрикнула она. – Только боль стала… меньше? Или он просто кричать перестал? Не знаю! Но он стал вялым и все время лежал на боку, почти не шевелится. А что, это плохой признак? – напряженно, с дрожью в голосе, поинтересовалась мама.

Еще немного, и я начал бы рычать от бессильной ярости. Разумеется, от антибиотиков нет никакого результата против перитонита! Точнее, нет, он был один – ребенок чудом дотянул до пятницы и не скончался раньше. Но запущенный гнойный процесс это не остановило. С дыркой в кишечнике-то! Антибиотики тут – капля в море!

– Да, – сквозь стиснутые зубы, глядя куда-то в стену, ответил я, – это очень плохой знак. Она не предлагала госпитализацию? Вообще ни слова?

– Нет, – покачала головой мама. – Сказала, лечитесь дома.

– Что было дальше? – я ставил катетер, руки работали на автомате. В принципе, диагноз был очевиден, так же как и то, что утром встанет солнце. Но мне нужна была полная картина для стационара. Одновременно с этим я лихорадочно считал дни в уме. Сегодня была пятница. Врач выписала антибиотик во вторник. Три дня антибиотикотерапии при перитоните. Три!

– Что было в среду и четверг? – спросил я, подсоединяя флакон с раствором.

– Ему становилось все хуже и хуже. Рвоты не было. В туалет он не ходил. Но и двигаться у него тоже сил не было! Просто лежал. Как… как тряпочка, – голос матери сорвался на плач.

– Врачи больше у вас не были? Никто не приходил? – уточнил я, регулируя скорость капельницы.

– Нет. Сегодня я не выдержала и вызвала вас. Я ведь вижу, что Арсению становится все хуже и хуже. Я очень боюсь, что упустила время, – тихо, сдавленно добавила она, утирая слезы рукавом. – Я звонила врачу, она говорила «продолжайте давать антибиотик, должно стать лучше»…

Наконец, я справился. Да, черт побери! Время было потрачено впустую! Результат этого бездействия и «лечения» теперь был совершенно непредсказуем! Скорее всего, летальный.

Еще меня разозлила удивительная, чудовищная несправедливость! Вот мать, которая неукоснительно, до тупости, соблюдает все рекомендации врачей. Но именно в тот момент, когда были даны абсолютно самоубийственные рекомендации! Я пожалел, что передо мной была та самая тихая, послушная мамочка, слепо верящая каждому слову человека в белом халате, а не та фурия, которая входит в кабинет вместе с выбитой дверью. Одновременно с этим вспомнились другие дятлы, которые, наоборот, отмахиваются от действительно хороших, жизненно важных рекомендаций и идут лечиться к шарлатанам. Пиявки ставить на влагалище! Как вспомню эту даму с ее «альтернативным лечением» воспаления придатков, так вздрогну. Почему не поменять этих людей местами, ну?! Почему нормальным, адекватным врачам достаются особенные пациенты с пиявками в непонятных местах, а альтернативно одаренным врачам – вот такие вменяемые и послушные, как эта мама? Ну как так-то?! Система, блин, сломана вдребезги!

Меня раздирала слепая злость и дикое желание найти эту врачиху и высказать ей все, что я думаю. Боюсь, что цензурными в моей речи были бы только предлоги и местоимения. Ребенок умирал здесь и сейчас. Диагноз был однозначен, как приговор:

– Перитонит, – сдерживая ярость, рявкнул я в трубку, общаясь с бюро госпитализации. Голос хрипел. – Да, мне нужна реанимация. Срочно! Вероятно, у нас уже третья стадия… Да, ребенок в критическом состоянии. Шок. Обезвоживание. Готовьте операционную.

Получив нужный стационар, мы полетели в больницу. Серега выжимал из старого «Форда» все, что мог, игнорируя вопли подвески. Бедный фордик трещал по швам, готов был заглохнуть в любой момент. Но вмешалась пробка. Сплошная стена машин. Как мне удалось не завыть от бессилия – не знаю. У нас счет шел на минуты, а мы, едва расталкивая машины гудком, пытались проползти между ними по встречке. Наконец, уткнулись в жуткое ДТП. Фура впечаталась в легковушку. Металл, стекло, люди в шоке. Вот здесь я не выдержал и выругался длинно и виртуозно. Надо было срочно что-то делать. Мы были первой бригадой, оказавшейся на месте. Пришлось звонить диспетчерам и получать инструкции, крича в трубку о нашем ребенке в машине.

Установление количества пострадавших, тяжесть состояния, определение места для прибытия других машин… В общем, я старший очага ЧС по закону, а у меня лежит маленький пациент с перитонитом в машине! Выручило только то, что очень быстро, как нарочно, приехала другая машина скорой. Спасибо, коллеги.

Кое-как, на двух колесах по обочине, мы объехали это безобразие и по внезапно пустой дороге домчались до детской больницы. Там нас уже ждала бригада реанимации, готовая операционная. Ребенка тут же, не теряя ни секунды, забрали на каталке. Мать побежала следом, спотыкаясь.

Пока я подписывал передаточные бумаги, медсестра из приемного отделения подошла и молча сунула мне в руки свежий результат УЗИ. Я пробежался глазами по строчкам. Полный живот гноя. Свободная жидкость. Признаки перфорации. У меня внутри все упало, обрушилось в черную пустоту. Если ребенок выживет – это будет настоящее чудо. Что-то подсказывало мне, что пациенты выздоравливают не благодаря такой системе, а вопреки. Но даже если хирурги успеют все вычистить, промыть и спасти ребенка, очень велика вероятность, что он останется инвалидом. Спайки, непроходимость… В этот момент почему-то навалилась страшная, всепоглощающая усталость и горечь отчаяния. Благо, что мамы не было рядом. Слава богу.

Так глупо и преступно нелепо пропустить перитонит. У ребенка. Неделю.

Не обратить внимание на простейший, базовый симптом. Нажать и отпустить. Во время отпускания боль усиливается. Про это столько раз говорят на лекциях! Столько раз акцентируют на этом внимание! В учебниках, на плакатах!

Зла не хватает на эту врачиху, на систему, на ту первую бригаду, на мать, забывшую сказать про миграцию боли, но слушавшую всех подряд. Зла на весь этот беспредел.

Чем закончилась эта история, я не знаю. Не стал спрашивать, чтобы не услышать плохие новости. Не хватило духу. Но где-то в глубине души теплилась слабая, иррациональная надежда, что хирурги, эти последние герои, все же вытащили ребенка с того света.

Внимательность. Просто надо быть внимательнее. Врачам – к пациентам. Матерям – к детям. Всем – к очевидным сигналам бедствия. Но главное – думать своей головой, даже если ты не врач.

Я бы сказал, нужно думать, особенно если ты не врач. Потому что иногда цена слепого доверия – детская жизнь. А система… она часто подводит. Живешь вопреки. Работаешь вопреки. Надеешься – тоже.