– Восьмая, примите вызов, – внезапно ожившая рация заставила меня вздрогнуть.

– Да блин, – щелкнул держатель, но прежде чем я ответил, зазвонил рабочий телефон. Теперь надо было достать его. Многочисленные карманы – это хорошо, но когда требуется что-либо срочно в них найти, где-то там открывается черная дыра.

– Да блин, – универсальное заклинание сработало, и телефон нашелся. – Да, восьмая, – ответил я, прижимая трубку к уху.

– Там в бане мужчина потерял сознание. Вы рядом. Ищите его на первом этаже возле касс, – диспетчер быстро доложил информацию и отключился.

Зазвенел планшет с прилетевшим вызовом.

Как почувствовать себя многоруким Шивой? Обложиться техникой.

– Что там? – врач забрал планшет, нацепил очки на нос и прищурился, прочитав адрес. Я пересказал, что сообщила диспетчерская.

– Эх, так и не доехали до обеда, – посетовал водитель, резко крутанув руль, и машина рванула с места.

– Ничего, доедем, – я постарался говорить оптимистично, хотя сам в это слабо верил.

Это была третья попытка добраться до еды. Первый раз дали вызов на аритмию уже в воротах станции, во второй раз нас развернули на «задыхается» в квартале от станции, и в третий – на соседней улице.

В первом случае у женщины действительно была аритмия. Уже давно – со слов пациентки, почти сорок лет. Обычно таблетки помогали, но сегодня что-то пошло не так. Собственно, наша капельница эффекта тоже не возымела, и мы отвезли женщину в больницу.

Второй вызов был ложным – мужчина лет тридцати поднялся на пятый этаж и почувствовал одышку. Хотел спросить, что с этим делать. Диспетчерам он сказал, что астматик и препараты уже не помогают. Очень жаль, что никак не оформить по статье. Вот прям жаль. Посмотрим теперь, что будет на третьем вызове.

Вызовы в бани почти всегда становятся историями, передающимися из уст в уста. Классикой считались случаи, когда люди из парной окунались в холодный бассейн, и там их поджидала рефлекторная остановка дыхания и сердцебиения из-за резкого перепада температур.

Достать оттуда пострадавшего, оказывать помощь в условиях высокой влажности и тесноты, а потом еще пытаться донести до машины – это было задачей со звездочкой.

Доходило даже до курьезных случаев. Как-то труп в бассейне плавал несколько часов, и никто на него не обращал внимания. Точнее, его присосало к трубе, и там он находился, пока на него не налетел какой-то мужчина.

Не знаю, насколько это правда, но как-то я видел видео, где в аквапарке утонул ребенок на глазах у массы взрослых, но никто этого не заметил. Так что…

Но ехать нам было действительно недалеко, так что через пару минут мы уже зашли в вестибюль. Собственно, пострадавший был практически на входе.

Пожилой мужчина лежал на полу, под голову ему кто-то сунул портфель. Бледный, мокрый… Сотрудники уже оказывали первую помощь – долговязый худой мужчина старался делать непрямой массаж сердца, а пожилая женщина помахивала возле его носа нашатырным спиртом. Это она зря – нашатырь может спровоцировать остановку дыхания.

– Я за реанимацией! – бросил я врачу и кинулся к машине.

Благо, все сумки были под рукой. Реанимация, дефибриллятор, носилки, кислород, адреналин в мозги – и, увешанный, как новогодняя елка, оборудованием, я боком протиснулся через дверь внутрь.

Щелкнула сумка, зашуршал тонометр, я засек полминуты. Давление стабильно. Это хорошо. Шанс есть. У адреналина есть удивительное свойство: кажется, что все немного замедляется, зрение становится четче, а все окружающее – ярче. Запищал аппарат ЭКГ. На мониторе заплясали беспорядочные волны. Фибрилляция желудочков. Что же, это хуже, чем желудочковая тахикардия, но лучше, чем просто прямая изолиния. Поборемся.

А уж нормальное давление – это вообще чудесно!

Жгут – и вот на белой руке появились синие полоски вен. Катетер в правую руку. Жгут, вена, катетер – в левую. Защелкали ампулы. Адреналин, вода, сразу в большой шприц набрать всю дозу… Амиодарон, вода, два шприца… В этот момент жалеешь, что нельзя разделиться или, на худой конец, обзавестись дополнительной парой рук. Надо еще кислород подключить пациенту.

– Дима, мне надо вызвать реанимацию, – врач в этот момент «качал», сменив долговязого мужчину. Он успел ввести дозу адреналина, теперь пришла моя очередь.

– И раз, и два, и три… – я вдавливаю грудную клетку, пытаясь заставить сердце протолкнуть кровь, – и двадцать восемь, и двадцать девять, и тридцать, – запрокидываю голову пациента, мешок с воздухом сжимается, надувается, сжимается, надувается, – и раз, и два, и три…

Спина начала ныть на втором круге. Майка мгновенно прилипла между лопаток, а затем и на пояснице. Заныли колени от стояния на холодном мраморе. Крупная капля пота с виска медленно покатилась по лицу, норовя попасть в глаз. Все попытки смахнуть ее рукавом не увенчались успехом, и она таки попала в цель. В глазу защипало.

– Ритм? – врач вызвал подмогу и вернулся ко мне.

– Фибрилляция.

– Ударим?

– Да.

Не представляю, что подумали окружающие, но мы имели в виду дефибриллятор.

Прибор высоко пропищал, набирая энергию, и холодный механический голос доложил: «Дефибриллятор готов к работе».

– Все отошли! – крикнул врач. Я убрал руки с груди мужчины, а «утюги» тут же легли им на замену. Я кинулся к сумке за воздуховодом.

– Разряд! – через секунду раздался мощный электрический удар, и мужчина дернулся.

– Ритм?

Я посмотрел на монитор, и настроение резко улучшилось. Вместо беспорядочных волн на экране там были ритмичные комплексы, но…

– Опа, ритм восстановился, но тут, похоже, инфаркт перегородки, верхушки и левой стенки, – врач поставил «утюги» на место и подошел посмотреть.

– Ну да. Сними пленку.

Зашуршала лента, и на руках у нас оказалось доказательство обширного инфаркта.

– Красиво, – сказал врач, забирая ЭКГ и возвращаясь к пациенту. Работаем дальше – мужчина все еще без сознания, а спецов пока нет.

Кроворазжижающий препарат улетает в вену. Кислород тихонько шумит по контуру. Мужчина сам дышит. Это очень хорошо. Но расслабляться нельзя – в любой момент все может измениться.

Например, спустя несколько минут мужчина внезапно открыл глаза и попытался сесть, снять кислородную маску и выдернуть катетеры.

– Э-э-э-э, нет, нет, нет, нет! – мои мышцы сработали быстрее мысли; буквально одним прыжком я оказался возле пациента и резким движением уложил его обратно на пол, прежде чем он успел сесть, навредить себе или оборудованию. – Лежать!

В серых глазах была пустота. Пациент не понимал, ни где он, ни что случилось.

У меня даже не было уверенности, что он пришел в себя. Мужчина снова приподнялся. Мне пришлось навалиться на него всем весом, прижимая к полу, чтобы он лежал неподвижно.

– Лежать! Вам нельзя вставать!

Подошел врач.

– Как вас зовут?

Глаза мужчины повернулись в сторону голоса. Но воздуховод не позволил бы ничего сказать, а доставать его было нельзя. Другое дело, что если бы пациент что-то понимал, то промычал бы. Но нет. Тишина. Только руками он пытался убрать что-то, мешающее ему встать. Да, дополнительная пара рук была бы мне явно нелишней.

– Лежим, лежим…

– Что вы успели сделать?

Очень вовремя приехали спецы. Казалось, прошла куча времени, пока они доехали. На самом деле – семь минут. Практически телепортировались.

Господи, наконец-то!

Мы довольно быстро погрузили мужчину в машину реанимации. Мысленно я перекрестился. Спасли. Неизвестно, что будет в больнице, но мы его передали реанимации живым. Можно выдохнуть.

Я медленно собирал оборудование и мусор за собой. Такая монотонная работа помогает восстановиться и немного отойти. Колотун и отходняк придут позже. Минут через двадцать. На обеде. Надеюсь, что мы туда все же попадем. А сейчас можно выдохнуть. Главное, ничего не забыть.

– Носилки, дефибриллятор, реанимация, маски, контур, кислород, кардиограф… Все взял? – врач уже стоял у двери, сумка в руке.

Я кивнул. Да, я все проверил.

– Угу.

– Восьмая свободна, на месте, – доложил он в рацию.

– Возвращайтесь, – буркнул голос в рации и затих. – Обед, – чуть более тепло добавил диспетчер.

* * *

– Восьмая, вызов по скорой, – селектор выдернул из-за стола.

Хорошо, я успел поесть. А вот врач – нет.

Это закончился коротенький семиминутный ужин.

– В общем, пьяный, судороги. Тут рядышком, – лаконично сообщил диспетчер, отдавая сигнальный талон.

Такие вызовы стабильно случаются раз в сутки. Люди пьют, как черти, месяцами, а потом резко прекращают, и начинаются приключения: к кому-то приходит белочка, а к кому-то – судороги. А еще все удивляются, когда, очнувшись, обнаруживают, что их не слушаются или страшно болят руки и ноги: полинейропатия – явление чрезвычайно неприятное. А там печень подтягивается, мозги отказывают, глупеют.

Вот приезжаешь ты на такие алкогольные судороги и слушаешь сказки. Алкоголь не пьют, только воду, иногда водочки бутылочку, ну так, по праздникам – неделю до и месяц после. Судороги всегда впервые, а позавчера вы, доктор, приезжали вовсе не сюда. Вам показалось. Две недели назад из сугроба тоже какого-то другого мужика доставали, доктор, правда. А то, что Зинке месяц назад в глаз дал, так это ж не по пьяни было, а по любви. Не серчай, доктор, вылечи. Желательно, даже то, что вылечить нельзя. Цирроз или нейропатию. Сложно, что ли, а?

Интересное наблюдение: в больницу всегда категорически отказываются ехать. Даже умирая, ухитряются своей рукой писать полную форму отказа и оставаться дома. В нем стены лечат.

Собственно, ничего особенного от этого вызова ни я, ни врач не ждали. До момента, пока не поднялись в квартиру.

Типичная хрущевка. Крошечная квартирка с двумя комнатами, пожелтевшие от времени и табака обои, деревянные рассохшиеся дверные коробки, старая, рассыпающаяся паркетная доска, хлам из вещей… Тело мужчины лежало в дверях комнаты. Женщина стояла рядом, прижимая к себе младенца, и явно паниковала. За ее ногу цеплялся мальчишка лет пяти-шести и завороженно смотрел на пострадавшего. Мокрое пятно в области паха красноречиво рассказало о судорожном припадке. А еще весил мужчина навскидку килограмм 120–130.

– Мама, папа описался? – неожиданно спросил мальчик, тыча пальцем в пятно.

Мама ничего не ответила, ее взгляд был остекленевшим.

– Сознание терял? – спросил врач, присаживаясь на корточки возле мужчины.

Женщина не сразу поняла, что обращаются к ней. Безумный взгляд блуждал, и она как будто нас не видела. Врач повторил вопрос громче. Женщина сначала судорожно дернулась, а потом тут же исправилась:

– Нет, нет, не терял! Он в туалет пошел и там… Там упал!

Мужчина начал шумно дышать и снова выдал серию судорог, его тело неестественно изогнулось на полу. Похоже, снова надо нести все, что есть…

– Я за сумками! – крикнул я, вылетая за дверь, и, перепрыгивая через две ступеньки, поспешил в машину.

Нет, так не бывает, чтобы за один день сразу два таких вызова! Ну нет!

Быстро схватив сумку с реанимацией, кислород и носилки, помчался обратно. На дефибриллятор рук уже не хватило. Благо, подниматься надо было только на второй, а не пятый этаж.

В квартире врач уже вызывал у диспетчеров реанимационную бригаду в помощь.

– Давление сто на шестьдесят, – сказал он мне, снимая манжету. – Давай ЭКГ, вену…

Я кивнул – стандарт действий был понятен без слов.

– Он себе антибиотик вколол недавно! – стирая одной рукой слезы с лица, внезапно выпалила жена. – А прямо перед этим… Выпил.

– Сколько?

– Грамм двести, – прошептала она, – минут за пять до укола… Так он поэтому?..

– Нет, – с раздражением ответил я, – это анафилактический шок на антибиотики.

Еще немного, и у женщины случится истерика.

– Мама, мама, что с папой? – одновременно с ней заголосил мальчик.

Ощущая общее настроение, расплакался самый младший.

Прищепки легли на руки и ноги. Весь этот вой, рев и плач ужасно отвлекали.

Снова судороги. Снять пленку в таком состоянии невозможно. Было непонятно – эти беспорядочные волны на экране из-за фибрилляции желудочков или это помехи из-за судорог?

Судороги внезапно стихли. Мужчина обмяк. А на экране поползла прямая линия. Я выругался.

– Дима, воздуховод! – врач уже шуршал в сумке в поисках искомой трубки.

– Мама! Мама!

– Это из-за антибиотиков?! Он сам решил их себе сделать! – запричитала жена.

– А-а-а-а-а-а-а! – надрывался младенец.

– Уйдите в другую комнату! – рявкнул врач, не отрываясь от пациента.

– Но…

– Покиньте помещение! – повторил он жестко.

А я пытался продавить грудную клетку для непрямого массажа сердца.

– И десять, и одиннадцать, и двенадцать…

Чтобы не сбиться из-за происходящего хаоса, пришлось закрыть глаза и сосредоточиться только на счете и ритме нажатий. Из-за огромного лишнего веса мужчины приходилось прикладывать колоссально много сил. Каждое нажатие на грудную клетку давалось с трудом, мышцы спины и рук горели. А еще было очень мало места. Я сидел практически под столом, упершись в стул. Попытавшись отпихнуть его, я уронил стул прямо себе на ногу. Пофиг, главное, что не мешает.

Врач тем временем ставил катетер. Вен не было. Они спались[9] и исчезли вместе с сердцебиением.

– Вроде получилось. Набери адреналин. Я тебя сменю.

Я буквально откатился от пациента. Воздуха экстренно не хватало. Мы только начали, а уже все болело. А уж как ныло запястье левой руки…

Адреналин. Руки трясутся, ломая головки ампул, я пытаюсь восстановить дыхание. Постоянно объясняю своим спортсменам, как правильно дышать, а тут сам сбился и задохнулся. Головки отлетают с хлопками, и врач спокойно говорит:

– Постарайся аккуратнее. Тут дети. Как бы не наступили.

– Угу.

Я быстро набрал шприц и поспешил сменить врача. Если уж я с трудом делаю…

– Давайте я.

Снова ритмичный счет. Тридцать компрессий-надавливаний, два вдоха. Цикл за циклом. Где же реанимация?! Спина и руки, казалось, налились свинцом и грозили отвалиться. Ну же, давай, дыши, блин! Дыши, кому говорю?!

Но на кардиографе ничего не менялось. Изолиния. Прямая линия. Асистолия. Остановка сердца. Пот капал, затекал за шиворот, в трусы, мокрые ладони норовили сорваться. В этот момент я очередной раз поблагодарил своего педагога, научившего меня держать руки так, чтобы нигде ничего не скользило.

Наконец, когда уже у самого возникло стойкое желание прилечь рядом, на лестнице раздались тяжелые шаги. Приехали!

Реанимация сразу взяла с собой драгоценный «Лукас» – это машинка для закрытого массажа сердца.

– Давай оттащим его выше. В дверях мы не сможем ничего поставить.

Последний рывок. Подхватив за подмышки, мы втроем рывком втащили мужчину в комнату.

Наконец я снял руки с груди. Мышцы даже не болели. Они горели. Причем все и сразу. Грудь жгло, как если бы я станцевал сразу несколько вариаций подряд.

Щелчки «Лукаса» были музыкой сфер.

Я поднялся с колен, посмотрев в глаза жене пациента. Она еще не поняла, что только что стала вдовой с двумя сиротами. В ее взгляде все еще теплилась надежда.

* * *

– Вот сутки, – сказал врач, заполняя карту.

– И не говорите, – ответил я, вытирая пот со лба рукавом. – Утром была разминка. А сейчас – показательное выступление.

– Точно. Вот тебе и закон парных случаев.

– Сереж, поехали, – врач погасил свет в кабине, и мы отправились лечить «давление» у девушки тридцати лет.