Я не то, чтобы хорошо справился со всем этим делом. Совсем не справился, если быть честным. Зная, как он среагирует, и опасаясь этого, я все откладывал момент, когда расскажу обо всем Джонсону. Я послал ему короткую записку, сообщая, что встреча в компании Onitsuka прошла хорошо и что и я отстоял наше право на дистрибуцию в национальных масштабах. Но я не распространялся о подробностях. Думаю, я все еще надеялся, что смогу нанять кого-то другого, чтобы отправить его на восток. Или что Уоллес загубит мою затею.

И я действительно нашел человека и нанял его. Это был бывший бегун на дальние дистанции, конечно. Но он передумал и слился буквально за несколько дней до поездки туда. Я был подавлен, несобран, затянут в круг беспокойства и прокрастинации и в таком состоянии решил, что проще будет найти кого-то на замену Джонсону в магазин в Санта-Монике. Я спросил Джона Борка, тренера по бегу из высшей школы в Лос-Анджелесе, друга друзей, – не хочет ли он возглавить магазин? Он радостно согласился. Он о таком и мечтать не смел. Откуда ж я знал, что он так сильно этого хочет?

Прямо на следующее утро он заявился в магазин Джонсона и объявил, что он – новый босс.

– Новый – что? – спросил Джонсон.

– Меня наняли, чтобы я вас заменил, когда вы уедете на восток, – сказал Борк.

– Когда я уеду – куда? – выдавил Джонсон, снимая с рычага телефонную трубку.

Я не очень хорошо справился с тем разговором. Сказал Джонсону, мол, чувак, ха-ха, а я только собирался тебе звонить.

Я сказал, что мне дико жаль, что он узнал обо всем таким идиотским способом, и объяснил, что мне пришлось соврать в офисе Onitsuka и объявить, что у нас уже есть офис на Восточном побережье. В общем, нормально мы вляпались.

Кроссовки скоро уже поплывут огромной партией в Нью-Йорк, и никто, кроме Джонсона, не справится с тем, чтобы их принять и открыть офис. Судьба Blue Ribbon была в его руках.

Джонсон был как громом поражен. Затем пришел в ярость. Затем испугался. Все в течение где-то одной минуты. Так что мне пришлось снова прыгать в самолет и лететь к нему, в его магазин.

Да не хочет он жить на Восточном побережье, говорил Джонсон. Он любит Калифорнию. Он в Калифорнии всю жизнь прожил. Он здесь мог весь год бегать, а бег, насколько я знал, был всей его жизнью. Ну и как же он будет бегать на востоке, там же такая холодища зимой?

Мне уже казалось, что этот диалог будет продолжаться бесконечно.

Потом в один миг его тон поменялся. Мы стояли посреди его магазина, его кроссовочного рая, и еле слышно он признал, что сейчас переломный момент для Blue Ribbon, компании, в которую он уже столько сил вложил, финансово, эмоционально, духовно. Он понял, что больше некому было открывать офис на Восточном побережье. Я держал рот на замке и ждал. И ждал.

– О’кей, – сказал он наконец. – Я поеду.

– Здорово. Это действительно здорово. Потрясающе. Спасибо тебе.

– Но куда.

– Что куда?

– Куда ты хочешь, чтобы я поехал?

– А. Да. Ну… Куда угодно на Восточное побережье, где есть порт. Только не езди в Портленд, штат Мейн.

– Почему?

– Компания с офисами в двух разных Портлендах? Это окончательно смутит японцев.

Мы еще немного пошептались и решили, что Нью-Йорк и Бостон будут самыми логичными вариантами. Особенно Бостон.

– Именно отсюда приходит большая часть наших заказов, – заметил один из нас.

– О’кей, – сказал Джонсон, – Бостон, встречай.

Я протянул ему пачку брошюр о Бостоне.

Он спросил, как так получилось, что они были у меня с собой? И я ответил, что не сомневался, что он примет правильное решение.

Он рассмеялся. Его прощение и хорошие качества, которые я в нем увидел, наполнили меня благодарностью и новой любовью к людям. И, похоже, большей лояльностью к ним. Я пожалел о том, как обращался с ним раньше. Обо всех этих неотвеченных письмах. Есть командные игроки, есть суперпреданные люди, думал я, и есть Джонсон.

А затем он стал угрожать мне уволиться. В письмах, конечно же. «Я считаю себя в некотором смысле ответственным за наш успех в последнее время, – писал он. – И за любой успех, который у компании будет, по крайней мере, в ближайшие два года».

Таким образом, он ставил мне ультиматум из двух частей:

1. Сделать его полным партнером в Blue Ribbon.

2. Поднять его зарплату до 6 сотен в месяц, плюс отдавать треть со всех прибылей со всех проданных кроссовок после первых 6 тысяч пар.

Или, писал он, я говорю тебе – до свидания.

Я позвонил Бауэрману и рассказал, что наш Штатный сотрудник Номер Один поднял бунт. Бауэрман молча выслушал, посмотрел на проблему с разных точек зрения, взвесил все за и против, затем вынес вердикт, смысл которого сводился к следующему: да кому он нужен? Никому.

Я понимал, что Джонсон нужен мне.

Может быть, есть какой-то другой способ, некий срединный путь, который бы позволил договориться с Джонсоном, не давая ему долю в компании. Мы обсуждали это в более широкой перспективе, и математика просто не сходилась. Ни Бауэрман, ни я не хотели отдавать ни кусочка наших долей, поэтому ультиматум Джонсона, даже если бы я и хотел его принять, никак не мог быть претворен в жизнь.

Я полетел в Паоло Альто, где Джонсон навещал своих родителей, и попросил встретиться и поговорить. Джонсон сказал, что хочет, чтобы его отец, Оуэн, присоединился к нам.

Мы встретились в офисе Оуэна, и я был поражен сходством отца и сына. Они выглядели одинаково, их голоса были одинаковыми, и даже многие мелкие жесты у них были похожи. На этом, однако, их сходство заканчивалось. C самого начала Оуэн был таким громким и агрессивным, что я ясно понял, кто подстрекал Джонсона к бунту.

Оуэн был продажником по призванию. Он продавал оборудование для звукозаписи и был чертовски хорош в этом деле. Для него, как и для большинства продажников, жизнь была одной большой торговлей, процессом, которым он наслаждался. Другими словами, он был моей полной противоположностью. Ну вот, приехали, подумал я. Очередная битва с законченным торгашом. Да кончится это когда-нибудь?

Оуэн начал с перечисления всего, что его сын сделал для Blue Ribbon. Он настаивал на том, что его сын – главная причина, по которой Blue Ribbon все еще существует. Я кивал, позволяя ему высказаться, и вовсю сопротивлялся желанию посмотреть в глаза младшему Джонсону, который примостился в сторонке. Мне было интересно, репетировали ли они это все так же, как мы с Джонсоном репетировали переговоры перед моей последней поездкой в Японию.

Когда Оуэн закончил, когда он высказал все, привел мне неопровержимые факты, удостоверяющие, что его сын должен быть полным партнером в Blue Ribbon, я прочистил горло и подтвердил, что Джонсон был нашей движущей силой, что его работа была жизненно важна и неоценима. Но затем я их огорошил. «Правда состоит в том, что у нас 40 тысяч долларов долга крутится в продажах, и еще больше мы должны банку, так что здесь просто нечего делить, ребята. Мы делим пирог, которого еще нет».

Более того, я рассказал Оуэну, что Бауэрман не захотел делиться своей долей, и поэтому я не могу продать ничего из своей. Если я это сделаю, то я потеряю контрольный пакет компании, которую создал. Это невозможно.

Я сделал ответное предложение. Предложил поднять Джонсону зарплату на 50 долларов. Оуэн посмотрел на меня в упор. Это был яростный, тяжелый взгляд, выработанный чередой многих тяжелых сделок. Он ждал, что я сломаюсь, подниму ставки, но впервые в жизни я был сильнее, потому что мне больше нечего было предложить.

«Бери, что дают, или отказывайся», – примерно так это выглядело. Сложно с таким поспорить. Оуэн обратил взгляд на сына. Думаю, мы оба с самого начала понимали, что один Джонсон-младший сможет разрешить эту ситуацию. И на лице Джонсона я увидел борьбу двух противоречащих желаний. Ему не хотелось принимать мое предложение. Но увольняться хотелось еще меньше.

Он любил Blue Ribbon. Он нуждался в Blue Ribbon. В Blue Ribbon он видел единственное место в мире, где он пригодился. Эта компания была альтернативой зыбучим пескам корпоративного мира, в которых завязли многие наши друзья и однокурсники, да и вообще большая часть нашего поколения.

Он мог бесконечно жаловаться на то, что я не отвечаю на его письма, но по факту мой стиль управления, основанный на политике невмешательства в его дела, давал ему возможность развиваться, освобождал его. Вряд ли ему предоставят такую свободу где-то еще. Спустя несколько секунд он протянул мне руку. «Договорились», – сказал он. «Договорились», – подтвердил я, пожимая ее. Мы скрепили наше новое соглашение 6-мильной пробежкой. Как сейчас помню, я финишировал первым.

Джонсон в офисе на Восточном побережье, Борк в его магазине – работников у меня теперь было выше крыши. И тут позвонил Бауэрман с просьбой принять еще одного. Его бывшего спортсмена – Геоффа Холлистера.

Я пригласил Холлистера на гамбургер, мы прекрасно общались, но он предрешил свою судьбу, даже не шелохнувшись в тот момент, когда у меня при себе не оказалось денег, чтобы заплатить за ланч.

Я нанял его, чтобы он ездил по штату, продавать Tiger. И таким образом я обрел Постоянного сотрудника Номер Три.

Вскоре Бауэрман позвонил снова. Он желал, чтобы я взял на работу еще одного человека. Увеличить штат вдвое в течение нескольких месяцев? Да что я ему, General Motors, что ли? Я почти уже отказался, но тут Бауэрман назвал имя кандидата. Боб Вудел. Конечно, я знал это имя. Каждый в Орегоне его знал.

Вудел был подающим надежды бегуном команды Бауэрмана 1965 года. Не то чтобы звездой, но устойчивым и вдохновляющим спортсменом. На втором национальном чемпионате, где Орегонский университет защищал титул лидера, Вудел, появившийся буквально из ниоткуда, выиграл длинную дистанцию у прославленного чемпиона из университета Лос-Анджелеса. Я был на этих соревнованиях, видел, как он это сделал, и был очень впечатлен.

А на следующий день Вудел попал в теленовости, в сюжет о несчастном случае во время Празднования Дня матери в Орегоне. Вудел и 20 его студенческих братьев запускали плавучую платформу по Миллрэйс – старинному каналу для водной мельницы, который протекал по территории их кампуса. Они пытались перевернуть ее, и кто-то оступился. Другой отпустил руку. Третий не смог удержать. Кто-то закричал, кто-то побежал. Платформа упала и завалилась на Вудела, сломав ему один из нижних поясничных позвонков. И надежды на то, что он снова станет ходить, было очень мало.

Бауэрман провел собрание на стадионе Хейвард Филд, чтобы собрать денег на оплату медицинских счетов Вудела. Теперь он подыскивал для него какое-нибудь занятие. В настоящий момент, рассказал мне тренер, бедолага сидел дома у родителей, в инвалидном кресле, пялясь в стену. Вудел спрашивал Бауэрмана, не нужен ли ему помощник тренера. Но тот сказал мне: «Знаешь, Бак, я не думаю, что это подходящее занятие для него. Может быть, он мог бы делать что-то для Blue Ribbon».

Сразу после нашего разговора я набрал телефон Вудела. Я уже почти сказал, как я ему сочувствую и что очень сожалею по поводу несчастного случая, но в последний момент остановился. Я не был уверен, что это и есть правильные слова.

В голове моей пронеслись еще полдюжины фраз, и все они казались не тем, что нужно. Никогда еще я не чувствовал себя настолько беспомощным, а я вообще по жизни красноречием не блистал. Что сказать звезде бега, который вдруг потерял способность управлять своими ногами? Я решил говорить строго о деле. Я объяснил, что звоню по рекомендации Бауэрмана и что у меня может быть работа для него в моей новой обувной компании. «Отлично», – сказал он.

На следующий день мы встретились в кафе в центре Бивертона, района на западной окраине Портленда. Вудел приехал туда самостоятельно – он уже освоил специализированный автомобиль для инвалидов, Mercury Cougar с ручным управлением. Он приехал пораньше. А я опоздал на 15 минут. Если бы не его инвалидное кресло, то не знаю, как бы узнал Вудела, когда вошел в кафе.

Мы однажды встречались лично, и несколько раз я видел его по ТВ. Но после всех страданий и операций он сильно похудел. Он потерял 60 фунтов, и его естественно заостренные черты теперь были прорисованы еще более резко. Волосы его, однако, были такими же черными и вились замечательными тугими кудрями.

Он был похож на бюст или на фриз Гермеса, который я видел где-то в греческой провинции. Его глаза так же были черны и светились спокойствием, проницательностью и, возможно, печалью. Этим он немного напоминал Джонсона. Что бы это ни было, оно было загадочным и притягивающим. Я пожалел, что опоздал.

Предполагалось, что наш ланч – это рабочее собеседование, но интервью было просто формальностью, и мы оба знали это.

Орегонские парни заботятся друг о друге. К счастью, даже отложив лояльность в сторону, мы прекрасно поладили. Мы много смеялись вдвоем, особенно по поводу Бауэрмана. Мы вспомнили, какими способами он гнобил своих бегунов, оправдывая это закалкой. Например, мог нагреть ключ на печи и приложить его к голому телу в сауне. Мы оба испытали это на себе.

Довольно быстро я ощутил, что дал бы Вуделу работу, даже если бы тот был парнем со стороны. И был этому рад. Он был моим человеком. Было пока непонятно, что представляет из себя компания Blue Ribbon и будет ли она что-то представлять из себя в будущем, но, чем бы она ни стала, я надеялся, что она будет нести частичку духа этого человека.

Я предложил ему работу по открытию нового магазина в университетском городке, рядом с кампусом, и ежемесячную зарплату в 400 долларов. Он не торговался, слава тебе господи. Хотя если бы он попросил 4 тысячи в месяц, я бы нашел способ их ему платить.

– Договорились? – спросил я.

– Договорились, – ответил он и пожал мою руку. У него все еще была сильная хватка спортсмена.

Официантка принесла счет, и я щедро заявил Вуделу, что сегодня я угощаю. Но когда я достал бумажник, то обнаружил, что он пуст. Я попросил Четвертого штатного сотрудника Blue Ribbon одолжить мне денег. До зарплаты.

Когда Бауэрман не был занят тем, чтобы присылать мне новых работников, он слал мне результаты своих последних экспериментов.

В 1966 году он обнаружил, что та наружная часть подошвы, которая и прикасается к земле, в одной из наших моделей, «Взлете», имела свойство быстро истираться, таять, словно масло, тогда как внутренняя часть подошвы оставалась твердой и неизменной. И он принялся убеждать Onitsuka соединить внутреннюю часть подошвы «Взлета» и внешнюю часть подошвы другой модели, «Разминки». И вот, в 1967-м из Onitsuka пришел прототип новой спортивной обуви, и он был просто невероятен. Шикарные амортизаторы, элегантный крой – эти кроссовки были родом из будущего.

В Onitsuka спрашивали, как их назвать. Бауэрману нравилось название «Ацтек», в честь Олимпийских игр 1968 года, которые должны были пройти в Мехико.

И тут внезапно Adidas пригрозил нам иском. У них, оказывается, уже была модель под названием «Ацтека Gold», беговые шиповки, которые они планировали представить на той же Олимпиаде в Мехико. Никто о них еще даже не слышал, но это не остановило Adidas от раздувания проблемы на ровном месте.

В диком раздражении я поехал к Бауэрману на гору, чтобы это обсудить. Мы сидели на широком крыльце, выходящем на реку. Она в тот день сверкала, будто серебряный пояс. Бауэрман снял свою кепку, снова надел ее, потер лицо.

– Как звали парня, который покорил ацтеков? – спросил он.

– Кортес, – ответил я.

Он хмыкнул.

– О’кей. Давай назовем их «Кортес».

У меня развивалось нездоровое презрение к Adidas. А может, как раз совершенно обоснованное и здоровое.

Эта немецкая компания доминировала на рынке обуви для спорта уже пару десятилетий, и ее менеджеры вели себя со всей грубостью доминанта, у которого нет конкурентов. Конечно, вполне возможно, что они и не были грубы, и я делал из них монстра, чтобы утешить себя. В любом случае я их презирал.

Я уже устал видеть их спину далеко впереди каждый божий день. И не мог даже вынести мысли, что так будет продолжаться вечно.

Эта ситуация напомнила мне другую, с Джимом Грелле. Грелле, имя которого мы иногда переделывали в Гориллу, был самым быстрым бегуном в Орегоне, а я был вторым самым быстрым, что означало долгие годы наблюдать впереди себя спину Грелле. Когда мы оба поступили в Орегонский университет, его тирания по отношению ко мне продолжилась. К моменту выпуска я желал никогда больше не видеть спину Грелле. Спустя годы, когда он выиграл гонку на 1500 на Московском стадионе имени Ленина, я в армейской униформе сидел на диване в каптерке Форта Льюис. И это было несправедливо.

Я махал кулаком перед экраном, гордясь победой соотечественника-орегонца, но также меня немного мучило воспоминание о том, сколько раз он меня побеждал. В Adidas я видел второго Грелле. Соревнование с ними, угроза судебного разбирательства ранили меня бесконечно. И заводили. Очень.

И вот снова в моей битве с сильно превосходящим меня оппонентом моим тренером был Бауэрман. И снова он делал все, что в его силах, чтобы помочь мне победить. Я часто вызывал в памяти его зажигательные речи в раздевалке перед соревнованиями, особенно когда мы бились с нашими смертельными конкурентами, командой штата.

Я слово в слово мог бы воспроизвести эпические речи Бауэрмана, так и слышу, как он разъясняет нам, что штат Орегон – это не просто противник. Выиграть у университета Южной Каролины, или у Калифорнии, было важно, говорил он, но победить штат Орегон, это было (тут повисала пауза) – совсем другое дело.

Почти 60 лет спустя меня все еще способен зажечь его голос, его тон. Никто не мог бы воспламенить вашу кровь так, как Бауэрман, хотя он никогда не поднимал голоса. Он знал, как вворачивать в речь исковерканные итальянские слова и как вовремя ввести восклицательные междометия, чтобы они жгли, словно раскаленные ключи – голое тело.

Для дополнительного вдохновения я иногда вспоминаю тот момент, когда я впервые увидел Бауэрмана, идущего по раздевалке и несущего в руках новые беговые кроссовки. Когда он подошел ко мне, я даже не был уверен, что вхожу в его команду. Я был новичком, нетренированным, недоразвитым. Однако он повесил новую пару шиповок мне на грудь. «Найт», – произнес он. И все. Просто он произнес мою фамилию. И не издал ни звука более. Я посмотрел на ботинки. Они были ярко-зеленые, с желтыми полосами, они были самые прекрасные из всех вещей, которые я когда-либо видел в жизни.

Я лелеял их, а позже отнес в свою комнату и водрузил на почетное место, на верхнюю полку книжного шкафа.

Они были сделаны Adidas, естественно.

К концу 1967 года Бауэрман вдохновлял множество людей помимо меня. Та книга, о которой он мне рассказывал, «дурацкая книга о беге», все-таки была написана, издана и появилась на полках книжных магазинов. Не превышавший объемом сотню страниц его труд «Бег» воспевал радость физических упражнений перед нацией, которая никогда еще не слышала подобных проповедей, нацией, которая коллективно валялась на диване, и каким-то образом книга эту ленивую нацию помогла поднять с этих диванов.

Она разошлась миллионом экземпляров, дала старт спортивному движению, изменила само значение слова «бег». Очень быстро, благодаря Бауэрману и его книге, бег перестал быть развлечением для чудаков. Он больше не был делом для избранных. Он стал почти что модным.

Я был рад за своего учителя, а также и за Blue Ribbon. Я был уверен, что его бестселлер, конечно же, привлечет к нам внимание публики и увеличит наши продажи до небес. А потом я сел и прочитал эту книгу. И у меня внутри все обледенело.

В главе, посвященной экипировке, Бауэрман давал некие советы и убедительные рекомендации.

Рассуждая о болях в голени или эффекте «голени кролика», он писал, что правильно выбрать обувь для бега – это важно, но вообще-то бегать можно в чем угодно. «Возможно, ботинки для работы в саду или по дому прекрасно вам для бега подойдут».

Чего?..

Что же до спортивной одежды, Бауэрман сообщал читателям, что правильная экипировка «может помочь бегуну морально», но тут же добавлял к этому, что не стоит слишком много внимания уделять брендам.

Может, он и считал, что это правильно для непрофессионального бегуна, в отличие от спортсмена, но зачем же, Господи Боже ты мой, было сообщать об этом во всеуслышание в книге? В книге, проданной миллионным тиражом? В то время как мы боролись за то, чтобы запустить свой бренд обуви для бега? Более того, что это высказывание о ненужности правильной обуви для бега говорило о его мнении о Blue Ribbon – да и обо мне самом? Любые ботинки подойдут? Если это так, зачем мы вообще продаем Tiger? К чему было устраивать всю эту канитель?

Вот такой вот я был, гонялся за Adidas, но также и за Бауэрманом, словно подросток, ища его одобрения. В конце 1967 года, как и раньше, мне казалось, что я очень далек и от того, и от другого.

Благодаря во многом Бауэрмановской идее с беговыми кроссовками «Кортес» мы закрыли год с фейерверком и фанфарами, исполнив свои мечты о выручке: она составила 84 тысячи долларов. Своей поездки в Первый Национальный банк я ждал уже с нетерпением. Наконец-то Уоллес от меня отстанет, потеряв финансовые веревочки, за которые он меня дергал. Может, он наконец допустит, что быстрый рост компании имеет смысл и ценность.

В то же время Blue Ribbon переросла мою квартиру. Может, точнее будет сказать, что она ее завоевала. Мое жилье теперь тоже напоминало холостяцкую конуру Джонсона. Не хватало только фиолетового цвета аквариума и детеныша осьминога в нем. Я не мог дольше откладывать поиски нормального офиса. И арендовал большую комнату в восточной части города.

Это было не Бог весть какое место. Старое рабочее помещение без мебели, с высоким потолком и высокими окнами, несколько из них были сломаны и не закрывались, что держало температуру в комнате на стабильной отметке в 30 градусов (по Фаренгейту). По соседству находился пронзительно орущий песнями ресторан «Розовое ведро», где каждый день, где-то в 4 часа пополудни, врубался музыкальный автомат. Стены были столь тонкими, что можно было услышать песню с первой до последней ноты.

Но аренда здесь стоила дешево. Всего 50 баксов в месяц.

Когда я привел туда Вудела и показал этот офис, он заметил, что в нем есть некий шарм.

Кроме того, как полюбить этот офис, ничего другого Вуделу, в общем, не оставалось. Я решил перевести его сюда из магазина при университете. Он показал отличную работу в магазине, приобрел прекрасные навыки, был толковым и очень энергичными организатором, но я мог использовать все эти его качества гораздо лучше в месте, которое прозвал «Домашний офис». Разумеется, в первый же рабочий день он решил проблему незакрывающихся окон. Притащил свое старое копье для метания и сцепил им оконные задвижки, чтобы они оставались закрытыми.

Мы не могли позволить себе вставить новые стекла в разбитые окна, поэтому в холодные дни просто надевали свитера. А тем временем посреди комнаты я возвел фанерную стенку, таким образом разделив помещение на склад и офисную приемную. Я не был великим мастером ремонта, и пол у нас был кривой, поэтому стена тоже получилась не очень прямая. Ближе к одному своему концу она давала плавный волнообразный изгиб. Мы с Вуделом решили, что это прекрасно смотрится.

В комиссионке для офисов мы приобрели три убитых рабочих стола, один мне, один Вуделу и еще один «для следующего дурака, который решится у нас работать». Я также купил доску из пробки, к которой приколол разные модели Tiger, таким образом позаимствовав идеи из Джонсоновского магазина в Санта-Монике. В дальнем углу я оборудовал небольшой уголок, где покупатель мог присесть и померить кроссовки.

Однажды, без пяти минут 6 вечера, к нам забрел старшеклассник. Нужны кроссовки для бега, застенчиво произнес он. Мы с Вуделом взглянули друг на друга, затем на часы. Мы были выжаты за день, но нам была важна каждая продажа.

Мы обсудили с нашим юным другом высоту его подъема, ширину его шага, его жизнь и дали примерить несколько пар. Он неторопливо завязал их, прошелся по комнате, и про каждую в итоге сказал, что «как-то это все не то». В 7 вечера он заявил, что пойдет домой и там «подумает». Он ушел, а мы с Вуделом остались сидеть среди пустых коробок и разбросанных кроссовок. Я взглянул на него. Он – на меня. И что, вот так мы и будем строить нашу обувную империю?

По мере того как я постепенно переносил свои вещи из дома в офис, мне пришла в голову мысль, что, может, имеет смысл выехать из квартиры и поселиться на работе – я там все равно уже практически живу. Когда я не трудился в Price Waterhouse, зарабатывая на аренду, я территориально был в Blue Ribbon, и наоборот. Мыться можно было бы в спортзале. Но я сказал себе, что жить в офисе – это признак совсем уже безумного человека.

А потом я получил письмо от Джонсона, который сообщал нам, что он живет в своем новом офисе. Он обосновался в Уэллесли, на фешенебельной окраине Бостона. Конечно же, к письму он приложил от руки нарисованную карту, и скетч, и огромное количество информации, которая мне в жизни бы не понадобилась, об истории, топографии и погоде в этом пригороде, Уэллесли. Так же он рассказывал мне, как он пришел к мысли о том, чтобы выбрать именно это место.

Вначале он подумывал о Лонг-Айленде, Нью-Йорк. Но по приезде в этот город он встретился со старшеклассником, который предупредил в свое время его о секретных махинациях Ковбоя с Восточного побережья.

Парень провез Джонсона по всему району, и Джонсон увидел достаточно, чтобы понять, что это не его место. Распрощавшись со старшеклассником, он направился на север по магистрали I‑95, и, когда набрел на Уэллесли, это место просто заворожило его. Он увидел множество людей, занимающихся бегом на тихих, почти деревенских улицах, многие из них были женщинами, а те, в свою очередь, через одну напоминали актрису Али МакГроу. Али МакГроу была во вкусе Джонсона. Он вспомнил, что она когда-то училась в колледже в Уэллесли. Затем он узнал или вспомнил, что маршрут Бостонского марафона пролегал прямо через этот район. Все, дело было решено.

Он прошерстил свой каталог клиентских карточек и нашел адрес местного покупателя, очередного школьного чемпиона. Он поехал к дому парня и постучался в дверь без всякого предупреждения. Чемпиона дома не оказалось, но его родители очень хорошо приняли Джонсона и пригласили его войти и подождать. Когда парень вернулся, он обнаружил своего продавца спортивной обуви, обедающего в тесном кругу его семьи.

На следующий день, после того как они вместе сходили на пробежку, Джонсон получил от парня список имен – местных тренеров, потенциальных покупателей, полезные контакты – и список улиц, которые могли бы ему понравиться. За несколько дней он нашел и снял маленький домик за похоронным бюро. Застолбив за ним адрес офиса Blue Ribbon, он также сделал его своим домом. Он хотел, чтобы я взял на себя половину месячной ренты, стоившей 200 долларов. В постскриптуме Джонсон также сообщал, что я должен купить ему мебель.

Я ему не ответил.