Срок моего контракта с Onitsuka приближался к финишной черте, и я ежедневно проверял почту, надеясь получить письмо, в котором будет написано, что компания хочет этот контракт продлить. Или что отказывается продлевать. В любом случае хоть какая-то определенность принесла бы облегчение. Конечно, я все еще надеялся получить и письмо от Сары, где было бы сказано, что она передумала. И, как всегда, я с ужасом ожидал письма из своего банка, где бы сообщалось, что мой бизнес больше им неинтересен и они отказывают мне в очередном кредите.

Но письма исправно приходили лишь от Джонсона. Подобно Бауэрману, этот человек как будто не спал. Никогда. У меня не было другого объяснения его неиссякаемому потоку корреспонденции. Большая часть из которой была абсолютно бессмысленна. Вместе с тоннами информации, которая была мне ни к чему, типичное письмо от Джонсона содержало длинные поучительные отступления и некий род примитивного юмора. В нем могли попадаться строчки из песен. Иногда я находил в нем поэму.

Эти письма были отпечатаны на машинке, которая столь жестоко вбивала буквы в тонкую бумагу, что практически превращала послания Джонсона в сообщения, набранные шрифтом Брайля. Почти каждое из них содержало какую-нибудь историю. Как Джонсон продал тому парню пару Tiger, но дальше по дороге встретил человека, который захотел купить еще столько-то пар, и поэтому у Джонсона родился план… Как Джонсон гонялся за главным тренером такой-то высшей школы, чтобы продать ему 6 пар, а в результате продал ему чертову дюжину… что, опять же, доказывает…

Часто Джонсон описывал в утомительных подробностях последнюю рекламу, которую он разместил или планировал разместить на последних полосах спортивных изданий – Long Distance Log или Track & Field News. Или описывал фото кроссовки Tiger, которую он приложил к этой рекламе. Он соорудил подобие фотостудии у себя дома, и с упорством маньяка фотографировал кроссовки на диване, поставив их на черный свитер. Я же не видел особого смысла размещать рекламу в журналах, которые читали исключительно фанаты бега.

Честно сказать, я вообще не видел смысла рекламироваться в периодических изданиях. Но Джонсону, казалось, это приносило радость, ну и отлично, зачем же мне было его останавливать? Типичное письмо Джонсона заканчивалось замечанием, либо саркастичным, либо грустным, на тему того, что я не ответил на его предыдущее письмо. За этим следовал постскриптум, за ним еще постскриптум, а иногда целая пагода из постскриптумов. Потом просьба его подбодрить, которую я никогда не исполнял. У меня не было времени на ободряющие слова. К тому же это вообще не мой стиль.

Сейчас я оглядываюсь назад и спрашиваю себя, был ли я тогда сам собой, или «косил» под Бауэрмана, или пытался срисовать манеру моего отца, или их обоих. Копировал ли я их манеру немногословных мужчин? Возможно, я изображал всех мужчин, которыми восхищался? В то время я читал все, что мог, о генералах, самураях, сегунах, вперемешку с изучением биографий моих любимых героев – Черчилля, Кеннеди и Толстого. Я не питал любви к насилию, но меня восхищали лидерские качества, особенно проявленные в экстремальных условиях. А война – это самые экстремальные условия из возможных.

Однако бизнес очень напоминает военные действия. Кто-то однажды сказал, что бизнес – это война без пуль, и я был готов с этим согласиться. В этом я был не одинок. На протяжении всей истории мужчины искали в образе воина модель хемингуэевской кардинальной добродетели, красоты, проявленной под давлением. (Сам Хемингуэй написал большую часть своего романа «Праздник, который всегда с тобой», глядя на статую маршала Нэя, любимого полководца Наполеона.)

Один урок я точно вынес из своих домашних штудий о великих героях – они не говорили много. Никто из них не был болтуном. Никто не занимался микроменеджментом. Не говори людям, как делать, скажи им, что делать, и позволь удивить тебя результатами. Потому я не отвечал Джонсону и не вдавался в разъяснения. Сказав ему, что нужно делать, я надеялся, что он рано или поздно тоже удивит меня. Возможно, своим молчанием.

К чести Джонсона, хотя он и жаждал общения со мной, не получив желаемого, он не терял своего запала. Наоборот, казалось, моя отстраненность лишь мотивировала его.

Он был очень погружен в детали продаж, он понимал, что я-то – нет, я этих деталей не знаю. И, несмотря на то, что он радостно жаловался на меня всем подряд (мне самому, моей сестре, общим друзьям), он видел, что мой стиль управления дает ему свободу. Предоставленный сам себе, он фонтанировал безграничным креативом и энергией. Он работал 7 дней в неделю, продавая и рекламируя Blue Ribbon, а когда он не был занят продажами, то составлял и приводил в порядок свою базу покупателей.

На каждого нового покупателя Джонсон заводил его или ее персональную карточку с индексом, которая содержала личную информацию о покупателе, размер обуви и обувные предпочтения. Эта база данных позволяла Джонсону оставаться в контакте со всеми покупателями, постоянно быть с ними на связи, что заставляло каждого из них почувствовать себя особенным. Он посылал им открытки на Рождество. Поздравлял в день рождения. Посылал поздравительные записки после того, как они пробегали марафон или побеждали в соревнованиях. Когда бы я ни получал письмо от Джонсона, я знал, что это лишь одно из тех десятков, которые он отнес на почту в тот день.

Он состоял в переписке с сотнями покупателей, из всех слоев общества, от спортивных звезд высшей лиги до 80-летних любителей пробежек на выходных. Наверняка многие из них, вытаскивая очередное письмо Джонсона из почтового ящика, думали то же самое, что и я: где этот парень находит время?

В отличие от меня, большинство покупателей стали зависеть от писем Джонсона. Многим приятно, когда им пишут. Многие отвечали ему. Они рассказывали о своей жизни, своих неприятностях, травмах, и Джонсон консультировал, сочувствовал и давал советы.

Особенно много вопросов было о травмах. Немногие люди в 1960-х что-то знали о беговых травмах, как и не были в курсе о спортивных травмах в целом, а письма Джонсона были часто полны информацией, которую невозможно было найти где-то еще. Я слегка беспокоился о ее достоверности. Также я беспокоился, что однажды получу письмо с сообщением о том, что Джонсон нанял автобус и везет их всех к доктору.

Некоторые покупатели посылали ему отзывы о Tiger, и Джонсон начал их собирать, чтобы потом использовать в создании новых моделей. Один мужчина, к примеру, пожаловался, что у беговых моделей Tiger недостаточна амортизация. Он хотел пробежать Бостонский марафон, но сомневался, что наши кроссовки выдержат 26 миль. Так Джонсон нанял местного сапожника, чтобы тот приделал к паре Tiger резиновые подошвы от банных тапочек. Вуаля. Джонсоновские кроссовки-«Франкенштейны» обладали космической по тем временам амортизационной технологией для всей длины своей подошвы. А сегодня она является стандартом для всех тренировочных кроссовок для бега.

На коленке сделанная подошва Джонсона оказалась такой динамичной, такой мягкой, такой инновационной, что покупатель этих кроссовок показал в Бостоне свой лучший личный результат. Джонсон прислал мне эту информацию, и стал убеждать передать ее в Tiger. Неделей ранее Бауэрман попросил меня сделать то же самое с его очередной порцией заметок. Хорошенькое дело, думал я. У меня имеется один безумный гений на другом.

Каждый раз я мысленно помечал себе все-таки сказать Джонсону, что меня беспокоит его растущий список товарищей по переписке.

Предполагалось, что Blue Ribbon будет работать в 13 западных штатах, тогда как Штатный Сотрудник Номер Один вовсю нарушал это правило. У Джонсона были покупатели в 37 штатах, включая самое сердце Восточного побережья, вотчину Ковбоя-борца. Восточный Ковбой ничего особенного не делал на своей территории, поэтому заходы Джонсона в его логово выглядели вполне безобидно. Но мне не хотелось его раздражать.

И тем не менее я никогда не озвучил Джонсону свои опасения. Как обычно, я ему вообще ничего не говорил.

В начале лета я решил, что подвал моих родителей уже недостаточно большой, чтобы служить головным офисом Blue Ribbon. А комната слуг больше не была достаточно велика для меня. Я снял односпальные апартаменты в центре города, в нарядной новой высотке. Аренда стоила 200 долларов, что было для меня довольно существенной суммой, но что ж делать…

Я также арендовал несколько необходимых предметов мебели – стол, стулья, кровать кинг-сайз, оливкового цвета диван – и попытался стильно их расставить. Это было немного, но по большому счету меня это ничуть не заботило. Моей реальной обстановкой были кроссовки. Моя первая холостяцкая квартира была заполнена кроссовками от пола до потолка.

Была у меня мысль не давать Джонсону мой новый адрес. Но я дал.

Разумеется, мой новый почтовый ящик начал вскоре разрываться от писем с обратным адресом P. O. Box 492, Seal Beach, CA 90740. Ни на одно из них я не ответил.

Затем Джонсон прислал мне два письма, проигнорировать которые я уже не мог. Во-первых, он сообщал, что тоже переезжает. Он расстался с молодой женой. Джефф собирался остаться в своем Сиал-Бич, но снять маленькую холостяцкую квартиру.

Несколько дней спустя он написал, сообщив мне, что попал в жуткую аварию. Это произошло ранним утром, где-то к северу от Сан-Бернардино. Он направлялся, конечно же, на соревнования, где собирался бежать сам и одновременно продавать Tiger. Он писал, что уснул за рулем и проснулся от того, что его «Фольксваген-Жук» летел по воздуху вверх тормашками. Снеся ограждение, машина перевернулась, и Джонсон вылетел из нее как раз за секунду до того, как она свалилась вниз с набережной.

Когда тело Джонсона перестало вращаться в воздухе, он осознал себя лежащим на спине и пялящимся в облака, а его нога и череп были раздроблены. Из черепа, сообщал он, что-то вытекало. Хуже всего было то, что теперь, когда он только развелся, о нем некому было позаботиться.

Невзирая на все эти приключения, Джонсон был в хорошем расположении духа. В серии писем, написанных неверным почерком, он уверял меня, что справляется со своими обязанностями. Он перетаскивал себя по новой квартире, заполняя заказы, отправляя кроссовки и переписываясь со всеми своими покупателями.

Друг приносит ему почту, писал он, так что не волнуйся. Вслед за этим он писал, что, так как ему сейчас надо выплачивать алименты, оплачивать огромные медицинские счета и содержать ребенка, ему нужно понимать долгосрочные перспективы Blue Ribbon. Он спрашивал у меня о том, каким я вижу будущее нашей компании?

Я не соврал ему… ну, почти не соврал. Может, из жалости, может быть, преследуемый образом бедолаги Джонсона, одинокого, лежащего в кровати, загипсованного, изо всех сил старающегося поддерживать жизнь в самом себе и в моей компании. Поэтому я звучал очень убедительно. Blue Ribbon, вещал я, возможно, с годами вырастет в компанию спортивных товаров с громадным уставным капиталом. Вероятно, у нас будут офисы на всем Западном побережье. А может быть, даже и в Японии. Конечно, писал я, это пока только лишь планы. Но, кажется, наша игра стоит свеч.

Последняя строчка была чистой правдой. Игра стоила свеч. Если Blue Ribbon лопнет, у меня не будет денег, и я буду раздавлен. Но у меня будет ценная мудрость, которую я смогу применить в своем следующем бизнесе. Мудрость казалась неизмеримым благом, но тем не менее – благом, которое оправдывало мой риск.

Запуск собственного бизнеса я приравнивал в жизни к таким вещам, как брак, игра в Вегасе, борьба с аллигаторами, и заставлял их выглядеть настоящими. Но я надеялся, что если уж утону, то утону быстро, и у меня будет в запасе еще много лет, чтобы применить далее на практике все усвоенные с таким трудом уроки. Я не тот человек, кто любит ставить цели, но эта цель мелькала у меня в голове каждый день, пока не превратилась в мою внутреннюю мантру. И звучала она так: проигрывай быстро.

В заключение я написал Джонсону, что если он сможет продать 3250 пар кроссовок к концу июня 1966 года – что, по моим подсчетам, было совершенно невозможно, – то я разрешу ему открыть тот самый розничный магазин, которым он меня давно уже донимал. Я даже постскриптум поставил, что, как я знал, он воспримет как конфетку. Я напомнил ему, что продал уже столько кроссовок и с такой скоростью, что он, вероятно, захочет поговорить с бухгалтером по поводу расчета и выплаты подоходного налога.

Джонсон немедля прислал саркастическую благодарность за такой совет. Он не будет подавать налоговую декларацию, сказал он, «ибо мой доход составил 1209 долларов, а расходы – 1245». Его нога сломана, сердце разбито, а финансы ушли в минус. В конце он дописал: «Пожалуйста, напиши мне все же пару ободряющих слов».

Я этого не сделал.

Каким-то образом Джонсон достиг названной мною магической цифры продаж. К концу июня он продал 3250 пар кроссовок Tiger. И он вылечился. И уже активно напоминал мне о моей части соглашения. Накануне Дня Труда он снял маленький магазинчик в Санта-Монике, по адресу 3107 Pico Boulevard, и открыл там наш первый в истории розничный магазин.

Затем он начал превращать этот магазинчик в своеобразную мекку, святую святых бегунов. Он купил самые удобные кресла, какие только смог найти и позволить себе по цене (а искал он их на гаражных распродажах). И создал красивое пространство, где бегуны могли проводить время и общаться. Он построил полки и заполнил их книгами, которые должен прочитать каждый, кто увлекается бегом. Многие из них были редкими первыми изданиями из его личной библиотеки.

Он завесил все стены фотографиями бегунов в кроссовках Tiger и заказал партию футболок с шелковой печатью, на которых поперек груди было написано Tiger. Их он дарил своим лучшим покупателям. Он также приклеил пару кроссовок на черную лакированную стену и подсветил их лампочками – вышло очень стильно. Нигде на свете не было еще такого заповедника для бегунов, места, где не просто продавались кроссовки, но которое делало из самого факта бега праздник. Джонсон, вдохновенный лидер этого культа бегунов, наконец обрел свою церковь. Службы шли с понедельника по субботу, с 9 утра до 6 часов вечера.

Когда он впервые написал об этом магазине, я вспомнил о храмах, которые видел в Азии, и мне очень захотелось посмотреть, что он там такого наворотил. Но у меня катастрофически не было времени. Я буквально разрывался между работой в Price Waterhouse, общением с Хейсом, ночами и выходными, полностью посвященными Blue Ribbon, и тренировками солдат запаса. Но однажды от Джонсона пришло судьбоносное письмо, и у меня просто не осталось выбора. Я должен был это увидеть. И я немедленно сел в самолет.

Количество друзей по переписке у Джонсона все множилось и множилось, и один из них, школьник старших классов с Лонг-Айленда, случайно сообщил ему тревожные новости. Парень писал, что его тренер по бегу недавно рассказывал о том, что собирается заказать кроссовки Tiger у нового поставщика… некоего тренера по борьбе откуда-то то ли из Массапекуа, то ли из Манхассета.

Ковбой с Восточного побережья вернулся. Он даже разместил рекламу в выпуске журнала Track and Field. Пока Джонсон был занят, запахивая участок Ковбоя, Ковбой, оказывается, был занят тем, что засеивал поле, уже распаханное нами. Это Джонсон провел всю неподъемную работу, создал огромную базу покупателей, распространил информацию о Tiger при помощи своего беспощадного маркетинга, и теперь этот друг с Восточного побережья собирался просто вот так влезть к нам и заработать на нашем труде?

Я не очень хорошо понимаю сейчас, почему я вообще сел в тот самолет до Лос-Анджелеса. Мог бы просто позвонить. Возможно, подобно покупателям Джонсона, мне нужно было ощущение сообщества, того, что я не один. Даже если «не один» означало «нас всего двое».

Первое, что мы сделали, – это отправились на долгую, изнурительную пробежку по пляжу. Потом мы купили пиццу и понесли ее домой к Джонсону, квартира которого была обычной холостяцкой конурой. Крошечная, темная, почти не обставленная – она напомнила мне некоторые совсем дешевые хостелы, в которых приходилось останавливаться во время моего кругосветного путешествия.

Конечно, в квартире присутствовали и индивидуальные черты ее хозяина. Например, она была завалена кроссовками. Я думал, это у меня квартира загромождена обувью, но Джонсон буквально поселился внутри огромного кроссовка. Они свисали со всех крючков и вешалок, лежали на всех горизонтальных поверхностях. Кроссовки, кроссовки и еще кроссовки, большинство из которых были в распоротом состоянии.

Те немногие поверхности в доме, которые не были завалены кроссовками, заполняли книги. На самодельных книжных полках были собраны потрясающие издания – Джонсон не читал всякий книжный мусор. Его коллекция по большей части состояла из толстых томов по философии, религии, социологии, антропологии и классической западной литературе. Я думал, что люблю читать. Но Джонсон показал, что возможен высший уровень любви к чтению.

Больше всего меня поразил рассеянный фиолетовый свет, который наполнял все пространство его квартирки. Он исходил из 75-галонного аквариума с океанской рыбой. Расчистив мне место на диване, Джонсон погладил аквариум и объяснил, как тот здесь оказался.

Большинство только что разведенных парней стараются выходить из дома, тусоваться, общаться с людьми. Джонсон же проводил вечера под пирсом на пляже, плавая, ныряя и отыскивая редких рыб.

Он ловил их при помощи штуки, которую называл «заглатывающее ружье» и которой он сейчас махал у меня перед носом. Выглядела она, как предок первого в истории пылесоса. Я спросил, как это работает. «Просто опусти ее шланг в воду на мелководье, – сказал он, – и засасывай рыбу в пластиковую трубу, а затем перемещай в маленькую камеру. Затем перекинь рыбу в ведро и отнеси домой».

Он умудрился таким образом собрать у себя большую коллекцию экзотических созданий – морских коньков, окуней с опаловыми глазами, – которых он с гордостью демонстрировал мне. Он указал на главную драгоценность своей коллекции, малыша-осьминога, которого назвал Потягун. «Кстати говоря, – заметил Джонсон, – время его покормить».

Из бумажного пакета он извлек живого краба. «Давай, Потягун», – сказал Джонсон, запихивая краба в аквариум.

Осьминог не пошевелился. Джонсон опустил брыкающегося краба на песчаное дно аквариума. Потягун снова не прореагировал.

– Он у тебя не помер? – спросил я.

– Смотри внимательно, – ответил Джонсон.

Краб плясал на дне кругами в панике, ища укрытие. Ничего похожего в аквариуме не было. И Потягун об этом знал. Спустя несколько минут Потягун выпустил нечто из-под нижней части своего тела. Какую-то антенку или усик. Это нечто развернулось по направлению к крабу и слегка стукнуло его по панцирю. Йоху?

– Потягун только что ужалил краба и впустил в него яд, – сказал Джонсон, усмехаясь, будто гордый папочка.

Мы наблюдали, как краб постепенно перестает плясать, а затем и вовсе двигаться. Потягун нежно обернул свой усик-антенну вокруг краба и потянул его к своему лежбищу, ямке, которую он выкопал в песке за большим камнем.

Это был смертельный кукольный театр, темная пьеса Кабуки, где в главных ролях были беззащитная жертва и микроспрут. Был ли это знак, метафора к нашей дилемме? Одно живое существо съедено другим? Это была сама суть природы, выраженная в поединке когтей и зубов, и я не мог перестать думать о том, могла ли история Blue Ribbon и Ковбоя с Восточного берега принять подобный оборот.

Остаток вечера мы провели, сидя у Джонсона на кухне и изучая письмо от его осведомителя с Лонг-Айленда. Он читал его вслух, затем я читал его молча, а потом мы спорили, что же делать.

– Поезжай в Японию, – сказал Джонсон.

– Что?

– Тебе надо ехать, – сказал он. – Рассказать о всей той работе, которую мы проделали. Потребовать соблюдать твои права. Добить уже этого Ковбоя раз и навсегда. Если он начнет продавать кроссовки для бега, если он действительно в это впишется, его невозможно будет остановить. Либо мы обозначим границы сейчас, либо все кончено.

– Я только что вернулся из Японии, – сказал я, – и у меня нет денег ехать туда снова. – Я вкладывал все свои сбережения в свою компанию Blue Ribbon и, вероятно, не смогу попросить Уоллеса о новом кредите. Эта мысль меня расстроила. А еще у меня совершенно не было времени. В конторе давали две недели отпуска в год – если ты не использовал их для службы в запасе, что я и делал. А для служащих запаса давали одну дополнительную неделю, которую я уже тоже использовал.

В довершение всего, сказал я Джонсону, что «в этом нет никакого смысла. Отношения Восточного Ковбоя с Onitsuka сожрали меня».

Неубиваемый Джонсон в ответ на это извлек свою пишущую машинку, ту самую, которую он использовал, чтоб доставать меня письмами, и начал строчить записки, идеи, которые мне нужно было превратить в манифест и доставить топ-менеджерам Onitsuka. В то время как Потягун приканчивал своего краба, мы дожевали пиццу и разошлись глубоко за полночь.

Вернувшись в Орегон на следующий день, я отправился сразу к офис-менеджеру

Price Waterhouse.

«Я беру две недели отпуска, – заявил я, – и прямо сейчас».

Он выглянул из-за бумаг, которыми был завален его стол, и посмотрел на меня бесконечно долгим взглядом. Я подумал, что вот сейчас меня и уволят. Тут же и на месте. Но вместо этого он прочистил горло и промычал что-то… очень странное. Я не могу воспроизвести каждое слово, но, казалось, что он решил… из-за моей нервности и эмоциональности… что у меня случилось что-то серьезное.

Я притормозил и начал было рассказывать, что то, что он мог подумать, – это не совсем так, но вовремя заткнулся. Пусть думает что угодно, самое главное, что он дает мне отпуск. Пробежав пальцами сквозь редеющие волосы, он вздохнул и добавил: «Езжайте. Удачи. Пусть все разрешится».

Я купил авиабилет в кредит. У меня было 12 месяцев, чтобы этот кредит погасить. И, в отличие от моего предыдущего визита в Японию, на этот раз я послал телеграмму перед отъездом. В ней я сообщал директорам Onitsuka, что я еду и хочу встретиться. Они ответили мне телеграммой, в которой было сказано: приезжайте.

Но еще в телеграмме директоров компании говорилось, что встречаться я буду не с Моримото. Он то ли уволился, то ли умер. У нас новый менеджер по экспорту, сообщала телеграмма. Его фамилия Китами.

Кисикан. Японский аналог дежавю. И вот снова я садился в самолет, летящий в Японию. И снова я перечитывал и заучивал отрывки из книги «Как вести бизнес с японцами».

И вот снова я еду на поезде в Кобе, заезжаю в гостиницу в Ньюпорте, заселяюсь в комнату. Почти сразу после этого я прыгнул в такси и погнал в офис Onitsuka. Я рассчитывал на то, что мы снова окажемся в старой переговорной, но нет, они все переделали с того момента, когда я был здесь в последний раз. У нас новая переговорная, сказали мне в компании. Более просторная, удобная и современная. С кожаными креслами вместо старых, обитых тканью, и с гораздо более длинным столом. Более впечатляющая, но менее знакомая.

Я почувствовал себя дезориентированным и напуганным. Это как готовиться к встрече в Орегоне, а в последний момент узнать, что ее перенесли в Мемориальный Колизей Лос-Анджелеса.

В новую переговорную зашел человек и протянул мне руку. Это и был Китами.

Его черные ботинки были до блеска начищены, его волосы также сияли блеском. Черные, как ночь, зачесанные строго назад, волосок к волоску. Он являл собой великий контраст с Моримото, который, казалось, вечно одевался в темноте и с завязанными глазами.

Меня отпугнула элегантность Китами, но тут он внезапно и очень тепло улыбнулся мне, пригласил присесть, расслабиться, расспросил, почему я приехал. У меня появилось сильное ощущение, что, несмотря на свой глянцевый внешний вид, он был не очень-то уверен в себе.

В конце концов он только что вышел на эту работу. У него было еще недостаточно собственного капитала, уверенности в своей позиции тут. Это понятие само выстрелило в моей голове. Что-то подсказывало мне, что я тоже представляю ценность для Китами. Я не был крупным клиентом, но не был и совсем уж мелким. Локация решает все. Я продавал их кроссовки в Америке, этот рынок был жизненно важен для будущего Onitsuka. Возможно, просто возможно, Китами не хотел меня терять.

Может быть, они захотят попридержать меня, пока не передадут все дела Ковбою с Восточного побережья. Я был ценной статьей дохода, так что, вероятно, мой расклад все же лучше, чем я думал.

По-английски Китами говорил лучше, чем его предшественники, но с более густым акцентом. Моему уху нужно было некоторое время, чтобы адаптироваться к его звучанию, пока мы болтали о моем перелете, погоде и продажах. В это время другие руководители постепенно заполняли переговорную, рассаживаясь вокруг стола.

В конце концов Китами откинулся в кресле.

– Хай…

Он застыл в ожидании.

– А мистер Онитсука? – спросил я.

– Мистер Онитсука не сможет присоединиться к нам сегодня, – сказал он.

Черт. Я намеревался сыграть на его симпатии ко мне, не говоря уж про дружбу с Бауэрманом. Но нет. Один, без сторонников, пойманный в незнакомом помещении переговорки, будто в ловушку, я ринулся в битву.

Я рассказал Китами и другим директорам, какую огромную работу проделала за последнее время Blue Ribbon. Мы поставили пару кроссовок в ответ на каждый заказ, собрали разветвленную базу покупателей, и мы ожидали, что наш рост продолжится в тех же темпах. Мы заработали на продажах 44 тысячи долларов в 1966 году и планировали сделать 84 тысячи в 1967-м. Я описал наш новый магазин в Санта-Монике и выложил планы по другим магазинам – на будущее.

Затем я подошел к главному. «Мы бы очень хотели стать эксклюзивными дистрибьюторами линии кроссовок Tiger для бега в США, – сказал я. – И я думаю, что это бы хорошо послужило интересам вашей компании».

Ковбоя с Восточного побережья я даже не упоминал.

Я оглядел сидящих за столом. Суровые лица. И у Китами такое же. В нескольких словах он высказал мне, что это невозможно. Компания Onitsuka хотела бы иметь своим дистрибьютором в США кого-то большого размера, более стабильного, фирму, которая могла бы выдерживать рабочие обороты. Фирму с офисами на Восточном побережье.

– Но, но, – заикнулся я. – У Blue Ribbon есть офисы на Восточном побережье.

Китами качнулся назад на стуле.

– Да?

– Да, – сказал я. – Мы есть на Восточном побережье, на Западном побережье и вскоре, быть может, откроемся еще и внутри страны. Мы можем выдержать национальную дистрибуцию, не вопрос. – Я вновь оглядел сидящих за столом. Суровые лица стали чуть менее суровыми.

– Ну, – сказал Китами, – тогда это меняет дело.

Он уверил меня, что они внимательно рассмотрят мое предложение. А сейчас «Хай». Встреча окончена.

Я отправился назад в отель и провел всю ночь без сна.

Первое, что случилось утром, – мне перезвонили из Onitsuka, приглашая снова прийти к ним в офис. Китами вручил мне эксклюзивные права на дистрибуцию продукции Tiger в США. Он давал мне трехлетний контракт.

Я очень старался выглядеть равнодушно, подписывая бумаги и размещая заказ на пять тысяч пар кроссовок, которые стоили 20 тысяч долларов, которых у меня не было. Китами сказал, что отправит их ко мне в офис на Восточном побережье, которого у меня тоже не было.

Я обещал прислать телеграммой точный адрес.

В самолете, летящем домой, я смотрел в иллюминатор на облака над Тихим океаном и вспоминал, как сидел на вершине Фудзи. Интересно, что бы Сара почувствовала ко мне сейчас, после этой победы? И что почувствует Восточный Ковбой после того, как получит весть из Onitsuka о том, что он раздавлен?

Я выкинул книгу «Как вести бизнес с японцами». Мой багаж был набит сувенирами. Кимоно для мамы, сестер и бабушки Хатфилд, маленький самурайский меч, который я собирался повесить над столом. И моя главная любовь: маленький японский телевизор. Трофеи, подумал я, улыбаясь. Однако где-то над Тихим океаном моя «победа» навалилась на меня всем своим весом. Я представил себе лицо Уоллеса, когда попрошу его выдать мне кредит на этот гигантский новый заказ. А если он откажется, или когда он откажется, то что?

С другой стороны, вот скажет он «да», как я собираюсь открывать офис на Восточном побережье? И как я собираюсь это сделать до того, как приедут кроссовки? И кто будет им управлять?

Я всматривался в изогнутый, сияющий горизонт. Был только один человек на этой планете, достаточно бездомный, энергичный и достаточно безумный, чтобы подорваться и переехать на Восточное побережье по первому зову и попасть туда до того, как приедут кроссовки.

Интересно, как Потягуну понравится Атлантика…