Шесть дней в неделю я вкалывал на контору Price Waterhouse, при этом проводя все ранние часы и ночи после работы, а также все выходные и отпуска в Blue Ribbon. Ни друзей, ни спорта, ни общения – и меня это полностью устраивало. Моя жизнь вышла из равновесия, это было ясно, но мне было все равно. На самом деле, я даже хотел еще больше дисбаланса. Или баланса другого рода.

Я хотел посвятить Blue Ribbon каждую секунду каждой минуты каждого дня. Я никогда не хотел быть человеком, который сразу решает много задач, и не видел никакой причины становиться таким. Я хотел жить, присутствуя в этом ускользающем моменте, окунуться в каждый этот момент навсегда. Я хотел фокусироваться на одной задаче, которая имеет для меня значение. Если моя жизнь должна была превратиться в сплошную работу, без игры, то пусть работа будет игрой. Я очень хотел уволиться из Price Waterhouse. Не то чтобы я ненавидел эту контору. Нет. Просто я не был там самим собой.

Я хотел того же, чего хотят все. Быть собой все время. Но это казалось невозможным. Работа только в Blue Ribbon просто не могла меня прокормить.

Хотя компания уже пятый год успешно удваивала продажи, она все еще не могла обеспечить достойной зарплатой своего сооснователя. И я решил поискать компромисс, найти другую работу, которая помогала бы оплачивать мои счета, но требовала бы меньше усилий, оставляя мне больше времени для того, чтобы заниматься любимым делом.

Единственной работой, которая подходила под этот критерий, было преподавание. Я подал заявку в Портлендский государственный университет и получил работу ассистента профессора за 700 долларов в месяц. Я, по идее, должен был радоваться, оставляя Price Waterhouse, но я многому там научился, и мне было грустно расставаться с Хейсом. «Я собираюсь посвятить себя своей обувной компании», – сказал ему я. Хейс нахмурился и пробубнил что-то о том, что будет по мне скучать или что он мною восхищается. Я спросил, что он собирается делать. Он ответил, что будет продолжать делать карьеру в Price Waterhouse. Похудеет на 50 фунтов, станет партнером – таков был его план. Я пожелал ему удачи.

Частью формальностей при увольнении было требование пойти и поговорить с боссом, одним из старших парнеров по имени Керли Леклерк. Он был вежлив, беспристрастен, спокоен, разыгрывая одноактную драму, которую он играл уже сотни раз – интервью перед увольнением. Он спросил, что же я собираюсь делать вместо того, чтобы работать на одну из лучших бухгалтерских фирм в мире.

Я рассказал, что начал собственный бизнес и надеюсь, что этот бизнес будет процветать. А пока этот бизнес находится в стадии становления, то буду преподавать бухгалтерское дело.

Он был в шоке. Я порвал шаблон. «Почему вы хотите делать такие странные вещи?» Ответа я ему не дал.

Напоследок мне предстояло реально трудное объяснение – я рассказал обо всем отцу. Он тоже был в шоке.

Твои кроссовки уже всех достали, сказал отец, но то, что ты творишь сейчас, это уже совсем ни в какие ворота не лезет…

Преподавание не входило в число респектабельных профессий.

Преподавать же в Портлендском государственном было в его системе ценностей падением ниже плинтуса. «Друзьям-то я что теперь скажу?» – вопрошал папа.

Университет дал мне 4 класса по бухгалтерии, включая преподавание Бухгалтерского учета 101. Я потратил несколько часов на подготовку, вспоминая базовые правила, и с наступлением осени баланс в моей жизни сдвинулся туда, куда мне хотелось. У меня еще не было столько времени на Blue Ribbon, сколько бы мне хотелось посвящать моей компании. Но все же времени на собственное дело у меня оставалось гораздо больше, чем когда я работал в бухгалтерской конторе. Самое главное, что я шел по тому пути, который ощущал своим, и, хотя было непонятно, куда он приведет, я был готов к тому, чтобы это выяснить.

Я весь светился в тот первый день семестра, в сентябре 1967-го. Чего нельзя было сказать о моих студентах. Они медленно вползали в класс, и я чувствовал их скуку и злость. Весь следующий час они вынуждены были прожить в этой тесной клетке, где им втюхивали одну из самых сухих концепций, которую только можно было изучать. И я был в этом в какой-то мере повинен, что делало меня мишенью их возмущения. Хмурясь, они сверлили меня глазами. Некоторые бросали в мою сторону ненавидящие взгляды.

Я им сочувствовал. Но я не собирался позволить им загнать меня в угол. Стоя на кафедре, облаченный в свой строгий черный костюм и тонкий серый галстук, я сохранял спокойствие, ну, по крайней мере, – большую часть времени пытался его сохранить.

Я всегда был немного беспокойным и раздражительным, а в те дни я страдал несколькими нервными тиками – например, натягивал резиновые повязки вокруг запястий и играл, оттягивая их и отпуская, щелкая ими по коже.

Я мог хлопать этими резинками особенно сильно, или особенно громко, когда наблюдал, как студенты обреченно заходят в класс, вытянувшись в цепь, будто узники на пересылке. И вдруг с легкостью в класс вбежала прекрасная молодая женщина и уселась в первом ряду. У нее были длинные золотые волосы, которые касались плеч, и подходящие к ним по цвету золотые сережки-кольца. Я посмотрел на нее, она посмотрела на меня. Яркие голубые глаза были контрастно очерчены черной подводкой.

Я подумал о Клеопатре. Подумал о Жюли Кристи. Я подумал: Господи Боже, младшая сестра Жюли Кристи только что зашла на мою лекцию по бухгалтерскому учету.

Я задумался, сколько же ей лет. Даже двадцати, наверное, еще не исполнилось, гадал я, хлопая и хлопая своими браслетами по запястью, щелкая и таращась на нее, а затем притворяясь, что на нее не смотрю. От нее с трудом можно было оторвать взгляд. И трудно было понять хоть что-то про нее.

Такая молодая и уже кажущаяся столь искушенной.

Эти ее сережки – они были абсолютно из серии фенечек хиппи, а макияж глаз при этом был как у гламурной актрисы. Кто была эта девушка? И как, скажите на милость, мне концентрироваться на преподавании, когда она сидит в первом ряду?

Я начал перекличку. До сих пор могу вспомнить имена своих студентов.

– Мистер Трухилло?

– Здесь.

– Мистер Джемесон?

– Здесь.

– Мисс Паркс?

– Здесь, – мягко отозвалась «сестра Жюли Кристи».

Я поднял на нее глаза и чуть улыбнулся. Она чуть улыбнулась в ответ. Дрожащей рукой я сделал пометку напротив ее полного имени: Пенелопа Паркс. Пенелопа, словно верная жена Одиссея, совершающего кругосветное путешествие. Преданно ждущая его возвращения.

Я решил использовать метод Сократа. Вспомнил занятия профессоров в Орегонском и Стэнфордском университете, которые мне нравились больше всего. К тому же я до сих пор пребывал в восхищении от Греции и вспоминал день, проведенный на Акрополе. Но еще, вероятно, задавая студентам вопросы вместо того, чтобы просто начать читать материал, я старался отвлечь внимание от себя и расшевелить аудиторию. Особенно некоторых симпатичных ее представителей.

– О’кей, класс, – сказал я, – предположим, вы купили три одинаковые вещи, одну за доллар, другие – за два и три доллара соответственно. Вы продали одну за пять долларов. Какова стоимость этой проданной вещи? Какова валовая прибыль от этой продажи?

Поднялось несколько рук. Но ни одна из них не принадлежала мисс Паркс. Она сидела, опустив глаза. Пришлось спрашивать мистера Трухилло, а затем мистера Петерсона.

– О’кей, – продолжил я. – Теперь: мистер Трухилло сделал учет этого товара на базе FIFO и получил валовую прибыль в 4 доллара. А мистер Петерсон использовал LIFO и получил валовую прибыль в 2 доллара. Итак… у кого из них бизнес идет лучше?

Последовала оживленная дискуссия, в которую включились почти все, кроме мисс Паркс. Я смотрел и смотрел на нее. Она не произнесла ни слова. Она не поднимала глаз. Может, она отнюдь не стеснительная, подумал я. А просто не очень умная. Так жалко, если ей придется покинуть курс. Или если мне придется срезать ее на экзамене.

Все то время, что я работал преподавателем, я вдалбливал своим студентам главный принцип всей бухгалтерии: активы равны капиталу плюс обязательства.

Это базовое уравнение, говорил я, должно всегда, всегда находиться в равновесии. Бухгалтерия – это решение проблем, рассказывал я, и большинство проблем вырастают, когда в этом уравнении что-то пошло не так, образовался перекос. Говоря все это, я чувствовал себя немного лицемером, ведь у моей собственной компании этот баланс был низведен до соотношения 90 к 10, где сумма активов была меньше объема обязательств в 9 раз. Много раз я нервно сглатывал, представляя себе, что бы сказал Уоллес, приди он ко мне на лекцию.

Студенты мои тоже не отличались способностью приводить это уравнение к равновесию. Их домашние работы были ужасны. Все, за исключением работ мисс Паркс! Первую свою работу она написала просто блестяще.

Следующие ее работы сделали ее лучшей студенткой в группе. И не только ее ответы были правильны, еще и ее почерк также был идеален. Он напоминал японскую каллиграфию. Девушка с такой внешностью – еще и невероятно умна?

В середине семестра у нее был высший балл в группе. И я не знаю, кто радовался этому больше, мисс Паркс или мистер Найт. Через некоторое время я отдал ей обратно пройденные ею тесты, она остановилась возле моего стола и тихо спросила, можно ли мне кое-что сказать.

Конечно, сказал я, хватаясь за свои резиновые браслеты и щелкая ими с утроенной силой. Она спросила, могу ли я быть куратором ее диплома. Я был в радостном шоке. «О, – выдохнул я. – О, конечно. Это будет для меня честью».

Потом я, в свою очередь, промямлил: «А вы не хотели бы со мной… поработать?»

– С вами… что делать?

– У меня есть маленькая обувная фирма… ну… в качестве еще одной моей работы. И там мне нужна помощь в бухгалтерии.

Она держала свои учебники, прижав их к груди. Она поправила их, ее ресницы чуть дрогнули. «О, – произнесла она. – О, ну… О’кей. Это звучит… забавно».

Я предложил ей плату в 2 доллара в час. Она кивнула. Так мы и договорились.

Через несколько дней она приехала к нам в офис. Вудел и я выделили ей наш третий стол. Она села, сложила ладони на столешнице, огляделась. «Что вы хотите, чтобы я делала?» – спросила она.

Вудел протянул ей список задач – печать документов, ведение бухгалтерских книг, составление расписания, заполнение инвойсов – и сказал, что она может выбирать одно или два задания каждый день и выполнять его.

Но она не стала выбирать. Она просто взяла и все сделала. Быстро, с легкостью и сразу. Уже в течение первой недели мы с Вуделом и представить не могли, как обходились без нее раньше.

Мы находили ценность не только в качестве ее работы. Мы ценили радость, с которой она ее делала. С первого же дня она стала частью нашей команды. Она болела за то, что мы пытались сделать, за то, что я пытался построить.

Она чувствовала, что Blue Ribbon – это уникальная история, что она может стать чем-то действительно особенным, и она хотела делать все, что могла, чтобы помочь. А дел было много. Она удивительным образом находила общий язык с людьми, особенно с торговыми представителями, которых мы продолжали нанимать. Когда бы они ни приходили к нам в офис, мисс Паркс сначала оценивала их, и в итоге либо очаровывала, либо ставила на место, в зависимости от того, что требовалось.

Несмотря на свою застенчивость, она могла быть саркастичной или забавной, и торговые представители – те, которые ей нравились, – часто уходили в прекрасном настроении, улыбаясь и оглядываясь через плечо, поражались, что это такое за волшебство только что им повстречалось.

На Вудела присутствие мисс Паркс и вовсе оказывало животворящее влияние. У него был тяжелый период. Его тело боролось с инвалидным креслом, сопротивлялось идее о том, что эта тюрьма на всю жизнь. Его одолевали различные недуги, связанные с неподвижным сидячим образом жизни, и часто он мог быть на больничном неделями. Но когда он был в офисе и сидел рядом с мисс Паркс, краска возвращалась на его лицо. Она оказывала на него исцеляющий эффект, а наблюдение за этим процессом оказывало колдовское воздействие и на меня.

Часто я сам себя удивлял, предлагая сбегать через улицу за ланчем для мисс Паркс и Вудела. Это логично было бы делать самой мисс Паркс, однако день за днем я сам предлагал свои услуги курьера. Было ли это проявлением моего рыцарства? Или ее колдовством? Я сам себя не узнавал.

И все же некоторые вещи не меняются никогда.

Голова у меня была настолько забита дебитами, кредитами и кроссовками-кроссовками-кроссовками, что я редко выполнял заказы моих коллег о том, что бы им купить на ланч, правильно. Мисс Паркс никогда не жаловалась. Вудел, в общем, тоже. Каждый раз, когда я протягивал каждому из них по коричневому бумажному пакету, они обменивались понимающими взглядами.

– Не терпится узнать, что же я ем сегодня на обед, – бубнил Вудел.

Мисс Паркс прикрывала губы ладонью, пряча улыбку.

Мисс Паркс замечала мою очарованность ею, думается мне. Между нами проскальзывали длинные взгляды, повисали многозначительные неловкие паузы. Я помню один приступ нервного смеха не к месту, один эпизод долгого молчания. Один долгий взгляд глаза в глаза, после которого я не спал всю ночь.

Затем это случилось. Холодным днем в конце ноября, когда мисс Паркс вышла из офиса, я шел по комнате мимо ее стола и вдруг заметил, что один ящик открыт. Я остановился, чтобы закрыть его, и тут увидел внутри… пачку чеков. Все ее зарплатные чеки не были обналичены.

Так что она не воспринимала Blue Ribbon как работу. У нее был какой-то другой интерес. Может, этим интересом был я сам?

Может быть.

(Позже я выяснил, что Вудел тоже так делал.)

На День благодарения в тот год пришлись рекордные для Портленда холода. Бриз, который раньше обдувал нас из дырок в окнах, превратился в арктический ветер. Временами его порывы были столь сильны, что бумаги слетали со столов, а шнурки на демонстрационных образцах развевались и трепетали как флаги. В офисе находиться было уже невозможно, и мы не могли позволить себе починить окна, но и не могли закрыться.

Поэтому мы вели дела из моей квартиры. Мы с Вуделом сидели там с утра, а мисс Паркс присоединялась к нам в середине дня. Однажды Вудел уже ушел, а мы с мисс Паркс не перекинулись и парой фраз до самого окончания рабочего дня. Потом я провожал ее до лифта. Я нажал кнопку вызова. Мы оба натянуто улыбались. Я снова нажал кнопку. Мы оба уставились на мигающие огоньки над дверьми лифта. Я прочистил горло.

– Мисс Паркс, – сказал я, – а вы не хотели бы… ну… сходить со мной на свидание в пятницу вечером?

Эти глаза Клеопатры. Они увеличились в размерах.

– Я?

– Я больше здесь никого не вижу, – заметил я.

Пинг. Двери лифта медленно открылись.

– О, – произнесла она, глядя на свои туфли. – Ну… О’кей. Хорошо.

Она поспешила зайти в лифт, и, пока двери не закрылись, так и не подняла от своих туфель глаз.

Я повел ее в Орегонский зоопарк. Не знаю почему. Наверное, решил, что разглядывание животных поможет нам побороть смущение и разговориться. Также бирманские питоны, нигерийские козы, африканские крокодилы давали мне соблазнительные возможности впечатлить ее сказками из моих странствий. Я чувствовал необходимость в болтовне о пирамидах, в рассказе о храме Ники. А еще я рассказал ей, как заболел в Калькутте. Я никогда не рассказывал никому подробностей этого страшного момента. И я не очень понимал, почему рассказываю об этом мисс Паркс, ну разве что потому, что в Калькутте мне было ужасно одиноко, а в этот момент я чувствовал себя в прямо противоположном состоянии.

Я рассказал ей, как ненадежно положение Blue Ribbon. Что все может рухнуть в один момент. Но все равно я не вижу себя занимающимся чем-то другим. Моя маленькая обувная компания была живым, дышащим существом, которое я создал из ничего. Я вдохнул в нее жизнь, прошел с ней сквозь болезни, несколько раз воскрешал из мертвых и теперь хотел, просто нуждался в том, чтобы увидеть, как она крепко стоит на собственных ногах и твердо шагает в мир. «Вы понимаете меня?» – спросил я.

– Мммм-хммм, – ответила она.

Мы бродили в окружении львов и тигров. Я рассказывал ей, как до смерти не хочу работать где-либо еще. Я хотел построить что-то свое, что-то, на что я мог бы указать и сказать: я сделал это. Это был мой единственный способ придать жизни смысл. Она кивнула. она схватывала все на лету, как и базовые бухгалтерские принципы.

Я спросил, встречается ли она с кем-то. Она сказала, что встречается. Но добавила, что это просто мальчик. Все мальчики, с которыми она встречалась, были просто мальчишками, которые только и говорили, что о спорте и машинах. (Мне хватило ума не брякнуть, что мне нравится и то и другое.)

– Но вы, – говорила она. – Вы видели мир. А теперь ставите на карту все, чтобы создать эту компанию…

Ее голос дрогнул. Я расправил плечи и почувствовал себя выше ростом.

Мы попрощались со львами и тиграми.

На наше второе свидание мы отправились в «Нефритовый Запад» – китайский ресторан напротив нашего офиса.

За говядиной по-монгольски и чесночным цыпленком она поведала мне свою историю. Она до сих пор жила с родителями и очень любила свою семью, но там были свои сложности. Ее отец был юристом по морскому праву, и я подумал, что это очень хорошая работа. Ее дом, судя по рассказу, был больше и лучше, чем тот, где вырос я сам. Но растить пятерых детей, вздохнула она, – это всегда непросто. С деньгами в семье было постоянно туго.

В ее доме постоянно царил режим экономии. Ощущения достатка не было никогда. Даже таких простых вещей, как туалетная бумага, вечно не хватало. Этот дом был отмечен чувством беззащитности. И ей оно не нравилось. Она предпочитала в жизни чувствовать защищенность. Она повторила это. Защищенность. Вот почему она ощущала тягу к бухгалтерии. Эта профессия была надежной, безопасной, на нее всегда можно положиться, ей можно доверить свое будущее.

Я спросил, почему она выбрала Портлендский государственный. Она сказала, что начинала учиться в Орегонском государственном.

– Ох, – произнес я так, будто она призналась, что сидела в тюрьме.

Она рассмеялась. «Пожалуйста, не надо утешений, я это ненавижу».

В частности, она не смогла выполнить одно из требований университета. О том, что каждый студент должен провести как минимум один урок публичных выступлений. Она была слишком застенчива для этого.

– Прекрасно понимаю вас, мисс Паркс.

– Зовите меня Пенни.

После ужина я отвез ее домой и познакомился с ее родителями.

– Мама, папа, это мистер Найт.

– Приятно познакомиться, – сказал я, пожимая им руки.

Мы внимательно посмотрели друг на друга. Затем так же внимательно – на стены. Затем на пол. Прекрасная нынче погода стоит, не правда ли?

– Ну, – сказал я, постукивая по циферблату наручных часов и щелкая резиновыми браслетами. – Поздно уже, я пойду.

Ее мама посмотрела на часы на стене.

– Всего только девять часов, – сказала она. – Это самое подходящее время для горячих свиданий.

Сразу после нашего второго свидания Пенни уехала с родителями на Гавайи на Рождество. Она прислала мне оттуда открытку, и я воспринял это как хороший знак. Когда она приехала, в ее первый день на работе я снова пригласил ее на ужин. Было самое начало 1968 года, январь, очень холодная ночь. Мы снова пошли в «Нефритовый Запад», но на этот раз я встретил ее уже в ресторане, так как поздно освободился после своего собрания «Орлов Скаутов», за что она весь вечер меня подкалывала.

– Скаут-Орел? Ты? – смеялась она.

Я воспринял это как еще один хороший знак. Ей было со мной уже достаточно комфортно, чтобы дразнить меня.

В какой-то момент на том, третьем, свидании я заметил, что мы оба чувствуем себя намного более свободно. Это было приятное ощущение. Чувство легкости не ушло, а с течением времени только углубилось. Мы развили способность чувствовать друг друга и общаться без слов. Так, как могут это делать только двое застенчивых людей. Когда она чувствовала себя смущенно или некомфортно, я понимал это, и либо давал ей больше пространства для маневра, либо пытался ее развеселить, в зависимости от ситуации.

Когда отключался я, втянувшись в свой внутренний диалог о бизнесе, она знала, что нужно тронуть меня легонько за плечо или терпеливо ждать, когда я вернусь в себя.

Время творило волшебные превращения. К февралю, ближе к моему 30-му дню рождения, она проводила все свое свободное время в Blue Ribbon, и мы проводили вместе после работы каждый вечер. В какой-то момент она даже перестала звать меня мистер Найт.

И вот случилось неизбежное, и я привел ее домой, знакомить с семьей. Мы все сидели за столом в гостиной, ели мамино жаркое, запивали его холодным молоком и притворялись, что все идет нормально.

Пенни была второй девушкой, которую я когда-либо приглашал домой, и, хоть у нее и не было дикого обаяния Сары, она обладала чем-то гораздо лучшим. Ее обаяние было настоящим, ненаигранным, и, хоть казалось, что моей семье она нравится, все они были в своем репертуаре. Мама ничего не сказала. Сестры понапрасну старались быть мостиком между нами и моими родителями. Папа задал серию глубокомысленных вопросов о прошлом Пенни и ее воспитании, что делало его похожим на помесь банковского служащего, решающего, одобрить ли кредит, и семейного детектива.

Позже Пенни сказала мне, что атмосфера у меня дома была совсем другая, чем в ее семье, где за ужином все чувствовали себя раскованно, смеялись, перебивали друг друга, а на заднем фоне лаяли собаки и вещал телевизор. Я уверил ее, что она совсем не нарушила наш семейный уклад.

Следом за этим она пригласила меня домой, и я воочию увидел все то, о чем она мне рассказывала. Ее дом был прямой противоположностью моему. Хоть он и был гораздо больше, чем Замок Найтов, там царил дикий бардак. Ковры были в пятнах, оставленных многочисленными животными – немецкой овчаркой, обезьяной, котом, несколькими белыми крысами и сумасшедшим гусем.

Хаос в этом доме был нормальным явлением. Кроме клана Парксов и их Ноева ковчега из животных, в доме, по моему ощущению, обитали все беспризорные дети района.

Я изо всех сил старался быть очаровательным, но так и не смог найти общего языка практически ни с кем из присутствующих за ужином, будь то человеческие существа или кто-либо другой. Медленно и сложно я подобрал ключик к Дот, матери Пенни.

Она напоминала мне мою тетушку Маме – смешную, безрассудную, вечно молодую. Во многих отношениях она оставалась вечным подростком и противилась своей роли матери большой семьи. Мне показалось, что для Пенни она больше была сестрой, нежели матерью.

В течение последующих месяцев мы с Пенни проводили вместе каждую минуту. В какой-то момент я поднял тему нашего общего будущего. На следующий день я отправлялся в долгую и жизненно важную поездку в Японию, чтобы, как я надеялся, надежно скрепить наши отношения с Onitsuka.

По возвращении, в конце лета, мы уже не могли бы просто «встречаться». Мой университет косо смотрел на отношения преподавателя со студенткой. Мы должны как-то формально обозначить наши отношения, чтобы быть выше слухов и пересудов. В смысле нам надо было пожениться.

– Ты сможешь взять на себя организацию свадьбы, пока я буду в отъезде? – спросил я.

– Да, – сказала она.

Мы почти не обсуждали это, и эмоций по поводу предстоящего события у нас обоих было очень мало. Мы воспринимали нашу свадьбу, как уже давно предрешенное дело. Я повторял себе снова и снова: я помолвлен, помолвлен, помолвлен. Но это как-то не отзывалось во мне. Зато отозвалось позже, когда мы отправились в ювелирный магазин Zell Bros. Jewelers и выбрали обручальное кольцо с изумрудом. Камушек вместе с оправой обошелся мне в 500 долларов – это было уже очень ощутимо.

Но я не ощущал ни стресса, ни типичного мужского страха, сопровождаемого вопросом: «Ох Господи, что ж я сделал?» Месяцы знакомства с Пенни были самыми счастливыми в моей жизни, и теперь у меня был шанс продлить это счастье навсегда. Вот как я это видел. Элементарно, как и Бухгалтерский учет 101. Активы равно капитал плюс обязательства.

Всю серьезность и глубину наших отношений я прочувствовал, когда целовал свою невесту на прощание перед отъездом в Японию. В этот момент я понял, что она мне не просто невеста. Она мой партнер. В прошлом я считал своим партнером Бауэрмана и до определенных пределов – Джонсона. Но случай с Пенни был особенным, беспрецедентным. Наш альянс был тем фактором, который переворачивает всю жизнь. Это не нервировало меня, просто заставляло быть более осознанным.

Никогда раньше я не прощался с настоящим партнером. Это было очень новое ощущение. Подумать только, удивлялся я сам себе. Единственный путь понять, что ты на самом деле чувствуешь по отношению к другому человеку, – это попрощаться с ним.

Мой прежний контакт в Onitsuka, мистер Китами, все еще работал в компании. Китами был на своем прежнем месте. Его не уволили и не перевели на другую должность. Напротив, его позиция в компании стала даже более устойчивой, судя по его поведению. Он вел себя более расслабленно, был более уверен в себе.

Он поприветствовал меня, словно члена семьи, рассказал, что доволен, как работает Blue Ribbon, и, в частности, наш офис на Восточном побережье, который под руководством Джонсона делал большие успехи.

– Теперь давайте думать, как мы можем завоевать рынок США, – сказал он.

– Мне нравится, как это звучит, – ответил я.

В портфеле я вез через океан новые дизайнерские разработки Бауэрмана и Джонсона, включая ту, над которой они работали совместно, под названием «Бостон». Эта модель имела инновационную амортизационную прокладку между подошвой и стелькой по всей длине ботинка. Китами прикрепил листы с чертежами к стене и изучал их с близкого расстояния. Одной рукой он держался за подбородок. Ему нравится, сказал он. «Очень, очень нравится», – повторил он, хлопая меня по спине.

Мы провели много встреч в следующие несколько недель, и каждый раз я чувствовал, что Китами испытывает ко мне практически братское отношение. Однажды он упомянул, что его экспортный отдел через несколько дней выезжает на ежегодный корпоративный пикник.

– Вы едете с нами! – сообщил он.

– Я? – удивился я.

– Да, да, – сказал он. – Вы же наш почетный член отдела экспорта.

Пикник проходил на Аваджи, крошечном островке неподалеку от Кобе. Мы поплыли туда на маленьком катере, а на месте увидели длинные столы, накрытые на пляже, ломящиеся от морепродуктов и чаш с рисом и лапшой. Рядом со столами стояли ведра, полные холодных бутылок содовой и пива. Все ходили в купальниках, темных очках и смеялись. Люди, которых я наблюдал в строгой корпоративной среде, дурачились и вели себя беззаботно.

Позже начались соревнования. Тимбилдинг – бег в мешках и гонки по пляжу.

В них я продемонстрировал свою скорость, и все поклонились мне, когда я первым пересек финишную черту. Все согласились, что этот тощий гайдзин был очень быстрым.

Я потихоньку учил язык. Я знал, как по-японски произносится слово ботинок: гатзу. Знал, как по-японски будет доход: шунью. Знал, как спросить время и дорогу, и выучил фразу, которую часто приходилось использовать: «Ватакуси домо но каиса ни цуите но йо хоу дес» («Позвольте рассказать вам о моей компании»).

В конце пикника я присел на песке и стал смотреть на океан. Я жил двумя разными жизнями, и они обе были прекрасны и дополняли друг друга. Дома я был частью команды – я, Вудел, Джонсон, а теперь еще и Пенни. Здесь, в Японии, я был частью другой команды, включающей Китами и всех этих хороших людей из Onitsuka. По натуре я был одиночкой. Но с детства мне нравился командный спорт. Моя психика была в гармонии, когда я находил баланс между временем на себя и временем, проведенным в команде. Как раз это и было сейчас в моей жизни.

Еще я делал бизнес со страной, которую полюбил. Старые страхи ушли. Мне была понятна застенчивость японцев, простота их культуры, продукции и искусства. Нравилось, как они старались добавить красоты в каждую область жизни, от чайной церемонии до производства комодов. Мне нравилось, что каждое утро по радио объявляли, какая вишня на каком углу зацвела и насколько интенсивно.

Мое уединение было прервано, когда рядом со мной присел человек по фамилии Фудзимото. Лет ему было где-то в районе 50, плечи его сутулились, и он излучал мрачность, говорившую о чем-то большем, чем просто возрастная меланхолия.

Он напоминал японскую версию Чарли Брауна. Я мог заметить, что он делает над собой усилие, чтобы преодолеть свою грусть и показать, что рад общению со мной. Он выдавил из себя широкую улыбку и сказал, что любит Америку и хотел бы там жить. Я рассказал ему, что буквально сейчас думал, как люблю Японию. «Может, нам стоит поменяться местами?» – предложил я. Он уныло улыбнулся и ответил: «Я готов в любой момент».

Я похвалил его английский. Он рассказал, что языку его научил американский военный. «Забавно, – сказал я, – но первые тонкости, которые я узнал о японской культуре, мне тоже поведали два бывших военных».

Первыми словами, которым тот американский военный обучил его, рассказал Фудзимото, было «Поцелуй меня в зад!» (Мы очень смеялись над этим).

Я спросил, где он живет, и его улыбка исчезла. «Несколько месяцев назад, – рассказал он, – я потерял дом. Из-за урагана Билли». Этот ураган полностью стер с лица земли острова Хонсю и Кюсю и тысячи домов на них. «Я жил в одном из тех домов», – сказал Фудзимото.

– Очень сочувствую вам, – произнес я.

Он кивнул и стал смотреть на воду. Он начал все заново. Как японцы всегда делают, когда все теряют, сказал он.

Одним из предметов, который он не мог, к сожалению, в этой новой жизни заменить, был велосипед. В 1960-х велосипеды в Японии были невероятно дорогими.

К нам присоединился Китами. Я обратил внимание, как Фудзимото немедля поднялся и ушел.

Я рассказал Китами, как Фудзимото учил английский язык у военного. И он с гордостью поведал, что выучил язык сам, по аудиозаписям. Я поздравил его и сказал, что надеюсь когда-нибудь так же бегло заговорить по-японски, как он говорит по-английски. Затем я упомянул, что скоро женюсь. Рассказал ему немного о Пенни, Китами поздравил меня и пожелал удачи.

– Когда свадьба? – спросил он.

– В сентябре, – ответил я.

– А, – заметил он. – Я приеду в Штаты через месяц после этого. Мы с мистером Онитсука летим смотреть Олимпиаду в Мехико. Мы можем посетить и Лос-Анджелес.

Он пригласил меня прилететь и поужинать с ними. Я сказал, что сделаю это с удовольствием.

На следующий день я вернулся в Соединенные Штаты, и первое, что я сделал по приземлении, так это положил 50 долларов в конверт и отправил на имя Фудзимото. На открытке я написал: на новый велосипед, мой друг.

Спустя несколько недель от Фудзимото пришел конверт. Мои 50 долларов были вложены внутрь записки, в которой он пояснял, что, когда он спросил свое начальство, можно ли ему принять деньги, они сказали «нет». В записке был постскриптум: «Но если вы пришлете их на мой домашний адрес, то я смогу их принять». Так я и сделал. И таким образом зародилось еще одно мое переворачивающее жизнь партнерство.

13 сентября 1968 года мы с Пенни обменялись обручальными кольцами перед лицом двухсот человек в Епископальной церкви Святого Марка в центре Портленда, у того же алтаря, где поженились ее родители.

Ровно год назад, практически в этот же день, мисс Паркс впервые вошла в мой класс. Сегодня она тоже, в некотором смысле, была в первом ряду. Только я стоял не перед ней, а рядом. И она была теперь миссис Найт.

Моим шафером был мой кузен Хоусер. Мой юрист и близкий друг. Также со стороны жениха группой поддержки стали два брата Пенни, мой друг из бизнес-школы и Кале, который за несколько минут до начала церемонии сказал: «Второй раз в жизни вижу, чтобы ты так нервничал».

Мы рассмеялись и вспомнили в миллионный уже раз тот день, когда я в Стэнфорде презентовал классу свою работу о японских кроссовках. Сегодня, подумалось мне, схожая ситуация. Опять я убеждаю полную комнату людей, что нечто может быть успешным, что что-то возможно, в то время как на самом деле я сам в этом не очень уверен. Моя речь базируется на теории, вере и самовнушении, как и речь любого жениха и любой невесты. Только от меня и Пенни зависит, станет ли то, что мы сегодня сказали, правдой.

Свадебный прием был организован в Портлендском садовом клубе, где дамы из высшего общества пили дайкири и сплетничали летними вечерами. Вечер был теплый. Небеса грозили дождем, но он так и не случился. Я танцевал с Пенни. Я танцевал с Дот. Танцевал со своей мамой. Перед полуночью мы с Пенни со всеми попрощались и запрыгнули в мою новую машину, спортивный черный Cougar. Я помчал нас на побережье, туда, где мы планировали провести уик-энд в пляжном домике ее родителей. Дот звонила нам каждые полчаса.