В самом начале года я получил письмо от своего приятеля Джеффа Джонсона. После нашей случайной встречи в колледже Occidental я послал ему в подарок пару кроссовок Tiger, и теперь в письме он рассказывал, как он надел их и отправился на пробежку. Они понравились ему, говорил Джефф. Очень даже понравились. Как и другим. Люди останавливали его на улице, показывая на его ноги и спрашивая, где можно купить такие симпатичные кроссовки.

Джонсон только что женился, и его семья ждала ребенка, поэтому он искал способы подзаработать, помимо своих обязанностей соцработника. Кроссовки Tiger показались ему более перспективными, чем Adidas. Я написал ответ, в котором предложил ему работу «продавца на комиссии». Это значило, что я плачу ему 1 доллар 75 центов за каждую проданную им пару беговых кроссовок и два бакса за каждую пару шиповок. Я только начал формировать команду своих торговых представителей, и это была стандартная ставка, которую я предлагал своим людям. Он тут же ответил, что принимает мое предложение.

И после этого письма от него не стало видно конца посланиям. Их поток и объем все росли и росли. Вначале они были двухстраничные. Потом четырех. Потом на восьми страницах. Вначале они приходили каждые несколько дней. Затем они стали приходить все чаще и чаще, и вот уже почти каждый день письма с тем же обратным адресом, P. O. Box 492, Seal Beach, CA 90740, водопадом лились из почтовой щели в двери. Я, хватаясь за голову, раздумывал, что же, Господи Боже, наделал, наняв этого парня на работу.

Мне, конечно, нравился его энергичный настрой. И сложно винить человека в излишнем энтузиазме. Но я уже стал волноваться, не перебор ли это. На двадцатом или двадцать пятом письме я задумался, не слетел ли мой друг с катушек. Меня поражало, почему он не дает мне вздохнуть. Я раздумывал над тем, кончатся ли уже когда-нибудь его срочные сообщения и вопросы. Или, быть может, он выкупит все марки в его почтовом отделении.

У меня возникло ощущение, что, как только в уме Джонсона появлялась хоть какая-то мысль, он записывал ее и заклеивал в почтовый конверт. Он писал мне, сколько кроссовок продал на прошлой неделе. Он писал, сколько кроссовок продал вчера. Он писал, чтобы рассказать, кто надевал Tiger на школьных соревнованиях и какое место этот человек занял. Он сообщал, что хочет расширить территорию своих продаж за пределы Калифорнии и думает о том, чтобы включить в свою сферу Аризону и, возможно, Нью-Мексико. В очередном письме он предлагал открыть розничный магазин в Лос-Анджелесе. «Хочу разместить рекламу кроссовок в спортивных журналах, что ты об этом думаешь?» – гласило очередное послание.

Он написал, что разместил рекламу в тех журналах и отклик был хорошим. Он написал мне письмо, чтобы спросить, почему я не отвечаю на его предыдущие письма. Он писал, что нуждается в ободрении. Он писал, чтобы пожаловаться, что я не ответил на его просьбу об ободрении.

Я всегда считал себя ответственным корреспондентом (я послал бессчетное число писем и открыток домой во время своего путешествия вокруг света. Я преданно писал Саре). И я постоянно собирался ответить на письма Джонсона. Но как только я был готов ответить на одно, уже приходило следующее. Что-то в этом потоке корреспонденции останавливало меня. Его нужда в ободрении расхолаживала меня ободрять его.

Много ночей просидел я перед черной печатной машинкой Royal в своем подвальном офисе, вставляя лист бумаги и печатая первую фразу: «Дорогой Джефф». После чего я вынимал лист. Я не знал, с чего начать, на какой из его 50 вопросов ответить первым. Я вставал из-за стола и отвлекался на другие дела, а следующим утром меня уже ждало следующее письмо от Джеффа. Или два письма. Вскоре у меня уже было три неотвеченных письма и море страданий по поводу отсутствия у меня писательского энтузиазма.

Я попросил Дженни разобраться с «делом Джонсона». «Без проблем», – сказала она. Спустя месяц она в раздражении швырнула мне папку. «Ты мне недостаточно платишь для этого», – заявила сестренка.

В какой-то момент я догадался перестать прочитывать письма Джонсона до конца. Но, просматривая их, я узнал, что он продает Tiger в свободное время и на выходных, и что он решил не отказываться от своей основной работы, сохраняя место социального работника в округе Лос-Анджелес. Я как-то до сих пор не мог уложить все это в голове. Джонсон никогда не казался мне общительным человеком. На самом деле он всегда напоминал мизантропа. И это была черта, которая мне в нем нравилась.

В апреле 1965 года он написал, что уволился. Он всегда ненавидел эту работу, писал мне Джонсон, но последней каплей стала больная женщина в долине Сан-Фернандо. Он должен был поехать проведать ее, потому что она грозила убить себя в тот день. Но Джефф позвонил ей сначала – чтобы спросить, «правда ли она собирается самоубиться именно сегодня». Если так, то он не будет тратить время и бензин, чтобы тащиться в долину.

Женщина и начальство Джонсона довольно негативно отнеслись к его поведению. Они усмотрели в нем признак того, что Джеффу было наплевать на клиента. Джонсон с ними согласился. Ему было наплевать, и в тот момент, написал он мне, он вдруг понял самого себя и свое предназначение. Его призванием не была работа в социальной службе. Он не был послан на Землю, чтобы решать людские проблемы. Он предпочитал сосредоточиться на их ногах – он хотел обувать людей.

В глубине души Джонсон верил, что бегуны избраны Богом. Он читал, что правильно выполняемый бег, с правильным настроем и в правильной форме, – это не что иное, как мистическое упражнение, сродни медитации или молитве. И Джефф чувствовал себя призванным помочь бегунам достичь их нирваны. Я провел в окружении бегунов большую часть жизни, но такого божественного романтизма не встречал еще никогда.

Даже наш беговой жрец, Бауэрман, не был столь жертвенно предан спорту, как Сотрудник Blue Ribbon Номер Два.

На самом деле в 1965-м бег даже за спорт не считали. Он не был популярен, он не был непопулярен – он просто был. Выйти на трехмильную пробежку – такое делали всякие чудики – в основном для того, чтобы выпустить свою излишнюю энергию. Бег для удовольствия, бег для упражнения, бег для настроения, бег для того, чтобы жить лучше и дольше, – про такое тогда еще и не слышал никто.

Люди часто обижали бегунов. Водители останавливали свои машины, сигналили и кричали: «Купи себе лошадь!», а то и бросали бегущему человеку в голову банку из-под содовой или другой мусор. Вот в Джонсона, например, постоянно летели жестянки из-под Pepsi.

Ему хотелось изменить это все. Все неправедное отношение мира к бегущим людям. Ему хотелось помочь всем бегунам, вывести их из тени, объединить в сообщество. Так что, может быть, социальная работа все же была его призванием. Просто общаться он хотел исключительно с бегунами.

Вдобавок ко всему Джонсон хотел сделать продажи кроссовок основным источником заработка, что в 1965 году было практически невозможно. Во мне, в компании Blue Ribbon, он разглядел потенциал для этого.

Я делал все, чтобы остудить его пыл в этом отношении. Помимо того, что я не отвечал на письма, я еще и никогда не звонил и не приглашал его в Орегон. И я не упускал возможности сказать ему неприкрытую горькую правду.

В одном из своих редких ответных писем я написал ему прямо: «Хотя мы хорошо растем, я все еще должен Национальному Банку Орегона 11 000 долларов… Мы работаем в минус».

Он немедленно отреагировал вопросом, может ли он работать на меня полный рабочий день. «Я хочу зарабатывать на жизнь продажей Tiger, и к тому же у меня появится возможность делать что-то еще – бегать, учиться, уж не говоря о том, чтобы быть самому себе боссом».

Я не мог этому поверить. Говорю же человеку, что Blue Ribbon тонет, как «Титаник», а он отвечает тем, что выпрашивает на этом корабле каюту в первом классе!

Ну ладно, подумал я, если уж мы потонем, то вместе будет это сделать веселее.

Таким образом, в конце лета 1965 года я принял предложение Джонсона и сделал его первым сотрудником Blue Ribbon, вышедшим на полный рабочий день. О зарплате мы договорились по почте. В качестве соцработника он получал 460 долларов в месяц, но он убеждал меня, что может жить на 400. Я согласился. Это было для меня большой суммой, но Джонсон пылал энтузиазмом или был уж совсем безумным. А Blue Ribbon дышала на ладан – так или иначе, думал я, все это скоро кончится.

Как обычно, там, где мой внутренний бухгалтер видел риск, там же мой внутренний предприниматель видел возможность. Я выбрал слушать второго и продолжил движение.

На какое-то время я перестал думать о Джонсоне. Возникли проблемы посерьезнее – с банком.

После того как я взял у банка в кредит 8 тысяч долларов в первый год, я заявил о потребности в займе на 16 тысяч долларов на второй. И, как считал мой банкир, это был тревожный тренд.

– 100-процентное увеличение продаж вызывает у вас тревогу? – спросил я.

– Вы растете слишком быстро для вашего собственного капитала, – ответил он.

– Как такая маленькая компания может расти слишком быстро? Если она растет слишком быстро, то и капитал ее растет, – возразил я.

– В данном случае ваш размер не важен, принцип для всех одинаков, – сказал банкир. – Рост вашего баланса опасен.

– Жизнь – это рост, – сказал я. – Бизнес – это рост. Ты растешь или умираешь.

– Мы смотрим на такой рост иначе.

– Это все равно что просить бегуна во время гонки не бежать слишком быстро, – возмутился я.

– Вы сравниваете апельсины с яблоками, – был ответ.

В голове у тебя яблоки с апельсинами, хотелось мне ответить. Для меня это было элементарно. Растущие продажи, плюс прибыльность, плюс постоянно растущий капитал делают компанию более ценной. В те дни, однако, коммерческие банки отличались от инвестиционных. Они близоруко фокусировались лишь на кассовом балансе. Они не хотели, чтобы ты когда-нибудь перерос свой текущий баланс.

Снова и снова я старался мягко объяснить принципы обувного бизнеса своему банкиру.

Если я не буду продолжать расти, говорил я, то не смогу убедить Онитсуку в том, что я лучший продавец его обуви на Западе. Если я не смогу его убедить, то компания найдет другого парня на мое место. И это если мы даже не берем во внимание битву с таким монстром, как Adidas.

Мой банкир был непреклонен. Он не был подобен богине Афине, и у него не горели глаза в предвкушении великолепной сделки. «Мистер Найт, – повторял он снова и снова, – вам нужно замедлиться. У вас недостаточный собственный капитал для такого активного роста».

Собственный капитал компании. Как я уже ненавидел это слово. Мой банкир повторял его столь часто, что оно превратилось в навязчивую мелодию в моей голове. Капитал – я слышал это, когда чистил зубы утром. Капитал – слышал я, взбивая подушку вечером. Капитал – я достиг той точки, когда отказывался даже произносить этот термин вслух, потому что это не было уже настоящим словом. Оно превратилось в бюрократический жаргон, эвфемизм холодных наличных, которых у меня не было. Намеренно. Любой доллар, который не был приколочен гвоздями к полу, я немедленно отправлял назад в бизнес. Почему такая спешка?

Иметь правильный оборотный баланс, сидя на месте и ничего не делая, не имело для меня смысла. Конечно, то, что советовал мне банк, было осмотрительно, традиционно, разумно. Однако обочины дороги бизнеса были тут и там усеяны останками осмотрительных, традиционных, разумных предпринимателей. Я же хотел держать ногу крепко прижатой к педали газа. Я жаждал победы!

Каким-то образом, выдерживая встречу за встречей, я придерживал свой язык. Все, что советовал мне банкир, я безоговорочно принимал. Не спорил. А затем делал все по-своему.

Я делал новый заказ в Onitsuka, вдвое превышающий предыдущий, и приходил в банк с видом голубоглазой невинности, прося еще одно гарантийное письмо, чтобы оплатить заказ. Мой банкир всегда был в шоке. И спрашивал с негодованием – СКОЛЬКО вы хотите? А я всегда притворялся, что меня лишь удивляет его удивление. Я говорил ему, что я думал, что вы увидите всю мудрость… Я всячески льстил, уговаривал, торговался, и в итоге он одобрял мой кредит.

После того как я распродавал партию и закрывал заем, то возвращался снова, с тем же самым делом. Набирал суперзаказ в Onitsuka, в два раза превышающий объем предыдущего, шел в банк в своем лучшем костюме и делал ангельское лицо. И выторговывал деньги.

Моего банкира звали Гарри Уайт. Ему было около 50 лет, вид он имел по-отечески добродушный, а голос его напоминал горсть гравия, брошенную в блендер. Создавалось впечатление, что он не очень-то хотел быть банкиром, а уж особенно – не хотел быть моим клиентским менеджером. Он получил меня в наследство, и его особо не спрашивали, нравлюсь ли ему я и моя компания.

Моим первым банкиром был Кен Карри, но, когда отец отказался быть моим гарантом, Карри позвонил ему и спросил напрямую.

– Между нами, Билл, если компания твоего парня прогорит – ты же все равно его прикроешь, правда?

– Упаси Боже, ни в коем случае, – искренне ответил мой отец.

Карри решил, что он не хочет быть частью этих разборок отцов и детей, и передал меня Уайту. Уайт был вице-президентом банка, но титул мог ввести в заблуждение. У него было не много полномочий. Начальство всегда ступало через его голову, оповещая его постфактум. Боссом всех боссов здесь был Боб Уоллес. И этот Уоллес вечно делал пакости Уайту, и так уж получалось, через него и мне тоже.

Это именно Уоллес превращал собственный капитал в фетиш. Этот обладатель квадратной фигуры, бандитской физиономии и крадущейся тени был всего на десять лет старше, чем я, но уже считал себя банковским вундеркиндом. Он также метил в следующие президенты банка и считал высокие риски по кредитам главным препятствием между собой и заветным креслом.

Он в принципе не любил давать кредиты никому, но я с моими балансовыми танцами прибыли вокруг ноля был для него просто катастрофой, которая вот-вот разразится. Один неудачный сезон, одно существенное снижение продаж, я вылетаю из бизнеса, и лобби банка Уоллеса до потолка оказывается заваленным моими непроданными кроссовками, и святой грааль президентства банка уплывает у него из рук. Подобно Саре на вершине Фудзиямы, Уоллес считал меня бунтовщиком, но в его устах это не было комплиментом. Ну и, как в итоге выяснилось, в Сариных устах – тоже.

Конечно, Уоллес не каждый раз высказывал мне это все прямо в лицо. Эта информация часто доходила до меня через его заместителя, Уайта. Уайт верил в меня, верил в Blue Ribbon, но каждый раз он с печальным видом должен был сообщать мне, что Уоллес принял решение, Уоллес подписал чеки и Уоллес не в восторге от Фила Найта. Он был высоким, худым, бывшим атлетом и любил поговорить о спорте. Неудивительно, что мы часто общались с глазу на глаз. Уоллес, напротив, выглядел так, будто в жизни своей не ступал на поле для игры во что-либо. Ну разве что ради того, чтобы забрать снаряжение за неплатежи по кредитам.

Сколько раз мне грезилось в сладких снах, как я советую Уоллесу засунуть себе куда-нибудь этот собственный капитал, закрываю счет и перевожу свой бизнес в другой банк! Но в 1965 году у меня таких вариантов не было. Первый Национальный банк был единственным кредитным учреждением в городе, где я мог обслуживаться, и Уоллес об этом прекрасно знал. Орегон был меньше, чем сейчас, и в этом штате было всего два банка, Первый Национальный и Банк США. Последний мне уже отказал в кредите. Если со мной отказался бы работать и первый, компании пришел бы конец. (Это сегодня можно жить в одном штате, а вести банковские дела в другом, но в те дни банковские правила были намного строже.)

Также не было тогда и такой вещи, как венчурный капитал. Начинающий предприниматель мог обратиться за деньгами всего в несколько мест, и эти места охранялись ненавидящими риск сторожами, с воображением клюшки для гольфа. Другими словами, банкирами. Уоллес в этой системе был правилом, а не исключением. Чтобы еще больше «облегчить» мою жизнь, Onitsuka всегда запаздывала с поставками, что значило меньше времени на продажу товара, и меньше времени на то, чтобы закрыть мой кредит.

Когда я жаловался в компанию-поставщик на задержку товара, из Onitsuka не отвечали. Когда ответ наконец приходил, они не понимали, почему я так нервничаю. Снова и снова я отправлял им телексы, описывая в подробностях последнюю поставку, а в ответ я обычно получал сообщение, просто убивающее своей тупостью. Подождите еще несколько дней – неизменно писали мне. Это было примерно как набирать номер экстренной помощи 911 и слышать, как на другом конце провода в ответ на твой крик зевают.

Со всеми этими проблемами я уж было решил, что пора все бросать и идти наниматься на работу, чтобы, когда вся эта история с Blue Ribbon рухнет, она не похоронила и меня самого под собой.

То есть в тот момент, когда Джонсон полностью посвятил себя Blue Ribbon, я решил выйти из игры. К тому моменту я полностью сдал экзамен и получил сертификат аудитора. И направил по почте свое резюме в несколько местных компаний, прошел собеседование в трех или четырех, и Price Waterhouse нанял меня на работу.

Нравилось мне это или не очень, но теперь я официально стал честно трудящимся за копейку счетоводом. В возвратах налогов за тот год я не указывал в качестве деятельности ни самозанятость, ни свой бизнес, ни себя как предпринимателя. Согласно этим бумагам я был Фил Найт, бухгалтер.

В принципе я не возражал. Большую часть моей зарплаты я переводил на банковский счет Blue Ribbon, поддерживая свой капитал и умножая баланс наличных своей компании. Портлендский офис Price Waterhouse был фирмой средних размеров. В штате было 30 бухгалтеров и, по сравнению с предыдущей конторой, где нас было четверо, мне здесь нравилось больше.

Обязанности аудитора в этой компании также подходили мне больше. У Price Waterhouse было много клиентов, стартапов и компаний, которые продавали что-то интересное – пиломатериалы, воду, энергию, еду. Проводя аудит этих компаний, закапываясь в самое их нутро, разбирая их по частям и собирая обратно, я также изучал, как они выживали или умирали. Как они продавали товар или как им это не удавалось.

Как они попадали в неприятности и как из них выпутывались. Я вел прилежные записи о том, что заставляло компании работать, а что приводило их к краху. Снова и снова я понимал, что маленький собственный капитал был главной причиной провалов.

Бухгалтеры работали в командах. И команду лучших возглавлял Делберт Джей Хейс, лучший бухгалтер в конторе и обладатель самого вспыльчивого характера.

Рост шесть футов два дюйма, вес 300 фунтов, большая часть из которых была, словно сосиска, затянута в очень недорогой полиэстеровый костюм. Хейс являл собой великий талант, великую смекалку и страсть – и великий аппетит. Ничто не доставляло ему большего удовольствия, чем опустошать упаковки с едой и напитками, параллельно изучая чей-нибудь отчет.

Я встречал бухгалтеров, которые хорошо разбирались в своем деле, которые были способными, но Хейс был просто рожден для работы с цифрами. В колонках, где другие видели лишь бесконечные ряды четверок, девяток и двоек, он мог разглядеть элементы первозданной красоты. Он смотрел на цифры, как поэт глядит на облака, а геолог – на камни. Он мог бы петь ими рапсодии и рисовать числами картины.

И предсказывать по ним будущее. День за днем я наблюдал то, что всегда казалось мне невозможным. Хейс сделал бухгалтерию видом искусства. Что делало из него, из меня, из нас всех художников.

Это была прекрасная мысль, облагораживающая идея, которая сама по себе никогда не пришла бы мне в голову. На уровне интеллекта я всегда понимал, что цифры обладают своей красотой. На каком-то уровне я осознавал, что цифры представляют секретный код, что за каждым рядом цифр лежат эфирные тела Платона. Занятия по бухгалтерии подвигли меня на подобные размышления.

Со спортом было аналогично. Гоночный трек заставляет тебя очень уважать цифры, потому что на нем ты из себя представляешь то, что о тебе говорят твои цифры, ни больше ни меньше. Если я показывал плохой результат в забеге, на то могли быть разные причины – травма, усталость, разбитое сердце, – но никому не было до них дела. В конце концов все помнили только мои цифры – время, за которое я пробежал дистанцию. Я жил этой реальностью, но лишь Хейс-художник заставил меня почувствовать ее.

Однако в какой-то момент я начал опасаться, что Хейс – это трагический художник, саморазрушитель, ван-гоговский тип. Он вызывал неприязнь у коллег по фирме каждый день, неопрятно одеваясь, страшно сутулясь, да и поведение у него было ужасным. Также у него был целый набор фобий – боязнь высоты, змей, жуков, замкнутых пространств, – что еще больше отталкивало от него сослуживцев и начальство.

Но его главной проблемой было питание. Команда топов Price Waterhouse уже давно предложила бы Хейсу стать партнером, но фирма просто не могла закрыть глаза на его вес. Боссы не собирались терпеть 300-фунтового партнера. Вполне вероятно, что этот неприятный факт заставлял и Хейса еще больше налегать на еду. Но что бы ни было тому причиной, ел он и вправду очень много.

Под конец дня он рассказывал бесконечные истории младшим бухгалтерам. Он говорил без остановки, и за это некоторые коллеги прозвали его Дядюшкой Ремусом. Но не я. Мне не было скучно во время его выступлений. Каждая из них содержала бриллиант деловой мудрости – я впитывал его знания о том, что заставляло компании работать, что реально значили бухгалтерские книги для бизнеса.

Когда я не служил пехотинцем в армии бухгалтеров Хейса, я продолжал служить в армейском резерве (ведь я подписал 7-летнее соглашение с армией США). По вечерам каждый вторник, с 7 до 10, мне приходилось переключать мозг в режим «Старший лейтенант Найт».

Мое подразделение состояло из рыбаков, и мы часто проводили наше время службы резервистов в районе складов, на расстоянии нескольких футбольных полей от места, где я забирал свои поставки из Onitsuka. Большую часть времени мы с моими подчиненными нагружали и разгружали корабли, джипы и грузовики. Также мы часто занимались физкультурой. Отжимания, подтягивания, приседания, бег. Я помню, что однажды вечером я повел свою группу на 4-мильную пробежку.

Я установил убийственную скорость и стабильно повышал ее, стирая себя и подчиненных в порошок. После этого я слышал, как один солдат сказал другому: «Я слышал, как лейтенант Найт шаги считал. Он, по-моему, вообще не дышит!»

Вероятно, это был мой единственный триумф в 1965 году.

Иногда нас сажали в класс, и инструкторы рассказывали нам о военной стратегии, что казалось мне очень интересным.

Инструкторы часто начинали эти занятия с рассказа о какой-нибудь давней, знаменитой битве. Но каждый раз они съезжали с любой темы на одну-единственную – Вьетнам. Конфликт там разгорался все сильнее. А США влезали в него все глубже, будто их притягивало туда гигантским магнитом.

Я ненавидел эту войну. Не только потому, что чувствовал ее неправильность. Я также ощущал, что она глупа и несет огромное количество потерь. А глупость я ненавидел. Ко всему прочему казалось, будто этой войной управляют те же принципы, что и моим банком. Драться не для того, чтобы выиграть, а чтобы избежать поражения. Это и есть стратегия, ведущая к неизбежному проигрышу.

Хейс много ездил, посещая клиентов по всему Орегону, «леча» их бизнесы, и я постоянно становился частью его медицинского шоу на колесах. Из всех младших бухгалтеров я был его самым любимым, в особенности когда он путешествовал. В одной из таких поездок я рассказал ему о своей компании Blue Ribbon. Он увидел в ней перспективу. Он также увидел и мои проблемы. Цифры, сказал он, не лгут. «Запускать новую компанию, – сказал Хейс, – в этой экономической ситуации? Да еще обувную компанию? С нулевым балансом наличности?» Он ссутулился и покачал своей большой немытой головой.

С другой стороны, заметил он, у меня было одно преимущество. Это Бауэрман. Живая легенда в качестве партнера – этот пункт измерить цифрами было невозможно. Плюс к тому, факт наличия в партнерах этого человека поднимал мой бизнес в цене. Бауэрман ездил в Японию на Игры 1964 года, чтобы поддержать членов команды США по легкой атлетике, которых он тренировал. (Двое его спортсменов, Билл Деллинджер и Гарри Джером, стали тогда медалистами.)

А после Игр Бауэрман сменил формат и перевоплотился в амбассадора Blue Ribbon. Он и миссис Бауэрман – с чьей легкой руки мне были предоставлены 500 долларов, которыми Бауэрман скрепил наше партнерство, посетили офис компании Onitsuka и очаровали там всех поголовно.

Их приняли по-королевски и провели VIP-тур по фабрике, а Моримото даже представил их господину Онитсука. Эти два старых льва, конечно, поладили. Оба, в конце концов, были скроены из одного материала, сформированы одной войной. Оба до сих пор воспринимали повседневную жизнь как битву. Мистер Онитсука, однако, обладал поразительной устойчивостью к поражениям, что очень впечатлило Бауэрмана.

Мистер Онитсука рассказал Бауэрману, как основал свою обувную компанию в Японии, лежащей в руинах, когда все большие города еще дымились от американских бомб. Он сделал свои первые колодки для линии баскетбольных кроссовок, выливая горячий воск со свечей, украденных от изображений буддистских божеств, на свои собственные ноги. И, хотя те баскетбольные кроссовки никто не покупал, мистер Онитсука не сдался. Он переключился на кроссовки для бега, и остальные его дела уже принадлежат истории обуви. Все японские бегуны на Играх 1964 года, рассказал мне Бауэрман, были обуты в кроссовки Tiger.

Также мистер Онитсука рассказал Бауэрману, что озарение о том, как должна выглядеть подошва Tiger, снизошло на него во время поедания суши.

Бросив взгляд на деревянное блюдо, где лежало щупальце осьминога, Онитсука подумал, что такая присоска, какой обладает внутренняя сторона щупальца, может отлично сработать на подошве беговых кроссовок. Бауэрман оценил такой подход. Он понял, что вдохновение может прийти с неожиданной стороны. На идею может натолкнуть еда. Или вообще то, что валяется вокруг дома.

Вернувшись в Орегон, Бауэрман начал успешно переписываться со своим новым другом, мистером Онитсука, и с командой его компании. Он посылал им огромное количество идей и предложений по модификации их кроссовок.

Хотя все люди, по сути своей, одинаковы, Бауэрман был убежден, что стопы у всех отличаются. У американцев тела длиннее и тяжелее, чем у японцев, и соответственно им нужна другая обувь. После того как он расчленил дюжину пар кроссовок Tiger, Бауэрман понял, как подогнать их под американского покупателя. В конце концов, у него образовалась огромная пачка записей, скетчей, рисунков, которые он отправил в Японию.

К сожалению, он попал в ту же ситуацию, в которую до того попадал и я: не важно, насколько хорошо ты общаешься с командой Onitsuka лично, все идет кувырком, стоит тебе вернуться на свою сторону Тихого океана. На большую часть писем Бауэрмана ответа не последовало. Если ответ приходил, то он был загадочно-нечитаемый, или же это был витиеватый по своей форме отказ. Мне причиняла боль мысль, что японцы обращались с Бауэрманом так же, как и я с Джонсоном.

Но Бауэрман отличался от меня тем, что не принимал отказ близко к сердцу. Как и Джонсон, когда его письма оставались без ответа, он просто писал еще. С большим количеством подчеркнутых слов и восклицательных знаков.

Не прекратил он и своих экспериментов. Он продолжал рвать на части кроссовки Tiger, продолжал использовать молодежь из своих беговых команд в качестве подопытных кроликов. Во время осеннего бегового сезона 1965 года каждая гонка принесла Бауэрману два результата. Это было соревнование бегунов и битва их ботинок.

Бауэрман замечал, как держит ногу свод, как подошвы сцепляются с поверхностью, как упираются пальцы и как сгибается подъем. После чего он посылал свои наблюдения и открытия в Японию. В конце концов он своего добился. Onitsuka прислали прототипы, которые соответствовали представлениям Бауэрмана о «более американских» кроссовках, чем те, что базово выпускала фабрика.

Мягкая внутренняя подкладка под подошву, большая поддержка подъема, поддержка пятки, чтобы уменьшить нагрузку на Ахиллово сухожилие, – Бауэрман буквально сошел с ума от радости, получив этот прототип. Он попросил компанию сделать еще партию. Потом обул в экспериментальные кроссовки всех своих бегунов, кто участвовал в соревнованиях.

Эта маленькая победа ударила Бауэрману в голову, в хорошем смысле. В то же самое время он проводил эксперименты со спортивными эликсирами, волшебными добавками и порошками, способными придать его бегунам сил и выносливости. Еще когда я бегал в его команде, он говорил о важности восстановления у спортсменов солей и электролитов. Он заставлял меня и других спортсменов пить энергетик, который сам изобрел. Это была довольно мерзкая смесь бананового пюре, лимонада, чая, меда и нескольких неизвестных науке ингредиентов.

Сейчас, параллельно с обувью, он совершенствовал и свой спортивный напиток, ухудшая его вкус и повышая эффективность.

Лишь через многие годы я понял, что Бауэрман пытался изобрести Gatorade (энергетический напиток компании Pepsi. – Прим. пер.). В свое «свободное время» он любил разминаться на стадионе Хейвард Филд. Это была своего рода святая земля, освященная традицией, но Бауэрман, конечно, не верил, что традиция может кого-то остановить.

Во время дождя, который шел над этим местом практически постоянно, гаревые дорожки Хейварда превращались в венецианские каналы.

Бауэрман думал, что прорезиненный материал, если им будут покрыты беговые дорожки, было бы проще сушить, чистить и подметать. Также он считал, что прорезиненное покрытие будет более щадящим по отношению к ногам его бегунов. И вот он купил цементную смесь, смешал ее с мелко порезанной резиной от старых автомобильных покрышек и различными химикатами и проводил часы, подыскивая правильную консистенцию и текстуру. Много раз он очень сильно страдал отравлением, надышавшись парами этого колдовского зелья. Ужасные мигрени, ярко выраженная потеря координации и потеря зрения – вот лишь несколько продолжительных последствий его экспериментов по поиску совершенства.

И снова лишь через много лет я понял, к чему шел Бауэрман. Он пытался изобрести полиуретан.

Однажды я спросил его, как он умудряется успевать все это делать за 24 часа. Тренерство, путешествия, эксперименты, содержание семьи. Он лишь хмыкнул, будто все это было мелочами. И тихо добавил, что еще пишет книгу.

– Книгу? – удивился я.

– О беге, – сказал он угрюмо.

Бауэрман всю жизнь утверждал, что люди ошибаются, считая атлетами только олимпийскую элиту. Но ведь мы все – атлеты, говорил он. Если у тебя есть тело, то ты атлет. Теперь он намеревался донести эту мысль до широкой аудитории. До читающей публики. «Звучит интересно», – вежливо заметил я, но подумал при этом, что мой старый тренер немного сошел с ума. Кто же в здравом уме захочет читать книжку о беге?