На первой в новом году встрече «задниц» я сказал: «Как насчет… знаете, я и правда долго это обдумывал. У нас же есть обувная фабрика в США. Что нам стоит самим оценить и продавать нашу продукцию по Американской продажной цене?»
Все, конечно, посмеялись, настолько абсурдным выглядело это предложение.
А затем переглянулись. Может, именно наш абсурдный ответ на абсурдный закон как раз и сработает.
Мы стали производить на американской фабрике ограниченное количество очень дешевых вариаций Nike, практически подделок под самих себя, назвав эту линейку One Line. И продавали мы их с самой низкой из возможных прибылью. Теперь к нам невозможно было придраться по поводу «таких же, или подобных им» кроссовок.
Таможня отстала от нас сразу. Они снизили нам пошлины, правда, не до такой степени, как при ввозе кроссовок из Азии, но мы все равно платили меньше, чем другие фабрики, производящие обувь на территории США.
Затем мы сняли телевизионный ролик, рассказывающий трогательную историю маленькой орегонской компании, бьющейся с большим, плохим правительством. Он начинался с кадров спортсмена, одиноко бегущего по дороге, а глубокий голос за кадром рассказывал об идеалах патриотизма, свободе, Американском пути и борьбе с тиранией. Аудиторию он зацепил.
Затем мы сделали финальный шаг. 29 февраля 1980 года мы подали иск недоверия на 25 миллионов долларов в Региональный Суд США на Южный регион Нью-Йорка, заявляя, что наши конкуренты и компании – производители резины посредством нечистоплотных бизнес-практик пытались выкинуть нас из индустрии.
Результат не заставил себя долго ждать. Боссы бюрократа начали звонить и вести разговоры о том, чтобы договориться.
Цену выплаты таможне сбили с 25 миллионов долларов до 9. Теперь, когда наши продажи перевалили за 200 миллионов, мы могли ее заплатить. Но ведь мы все равно не были обязаны этого делать. Мы ведь, импортируя те кроссовки, которые ввезли раньше, доверились слову своего правительства. Однако Чак Робинсон напомнил мне, что это переговоры с правительством, и поэтому представители этого самого правительства все равно не опустят планку выплат совсем до нуля.
В итоге я согласился на выплату таможне 9 миллионов. Битва за Американскую продажную цену была окончена.
Чак Робинсон заметил, что, раз уж мы победили продажную цену, то ничто больше нас не удерживает от того, чтобы стать открытым акционерным обществом.
– И, – добавил он, – чтобы у вас не возникало проблем с контролем над компанией, можно выпустить два класса акций, что позволит инсайдерам удерживать бразды правления.
– Если бы можно было так сделать… ну да. Это бы многое изменило.
У меня не было ни минуты свободного времени. В конце 1979 года Дэвид Чанг отправил 50-страничный запрос на визовое приглашение в Китай для нас, подробно объясняя причины нашего визита и наше желание посетить китайские фабрики. Спустя 5 месяцев мы получили ответ. Наша группа из 6 человек приглашалась в Народную Республику Китай в июле. В этой стране это – самый жаркий месяц в году.
Избранной шестеркой были Дэвид Чанг, Хейс, Страссер, Нил Лауридсен (глава тайваньского отделения), Герри Карш (глава нашей фабрики в Мейне) и я.
Приглашающие, встретив нас в аэропорту Пекина, за всю поездку не спускали с нас глаз. На поезде нас повезли по отдаленным городкам, где мы посетили жуткие огромные индустриальные комплексы и маленькие фабрики, одна средневековее другой. Они были старыми, ржавыми и дряхлыми.
Ко всему прочему, качество производимой там обуви было просто отвратным. Кроссовок мог сойти со сборочной линии с пятном, полоской грязи, и это было нормально. Здесь не существовало ни стандартов чистоты, ни настоящего контроля качества. Когда мы указывали на кроссовок с браком, представители фабрики лишь пожимали плечами и говорили: «К носке он годен».
Еще китайцы не понимали, почему тканевый верх или вышивка на паре кроссовок должна быть одного оттенка – с цветом и вышивкой другого кроссовка. Здесь легко было встретить пару, в которой правый кроссовок был ярко-голубого цвета, а левый – темно-синего.
Вот с чем нам предстояло работать. Однако мне все равно хотелось попробовать производить нашу обувь в Китае.
Финальные переговоры должны были пройти в Шанхае. Там у нас было еще одно дело: мы хотели встретиться с Министерством спорта, чтобы заключить контракт на поставку формы для их команды по бегу.
В отличие от Запада, где каждый атлет сам заключал свой контракт, китайское правительство заключало договор на всех атлетов скопом. Итак, в старой шанхайской школе, в классе, заставленном мебелью выпуска 75-летней давности, под огромным портретом Кормчего Мао мы со Страссером встретились с чиновником из министерства.
Несколько минут государственный человек вещал нам о прелестях коммунизма. Он все продолжал, напирая на то, что они предпочли бы иметь дело с идеологически близкими по духу им людьми. Мы со Страссером переглянулись. Чиновник окончил лекцию, наклонился к нам и очень тихо спросил: «Сколько вы желаете заплатить?»
В течение двух часов договор был у нас в кармане.
Четырьмя годами позже в Лос-Анджелесе китайская команда по бегу вошла на олимпийский стадион впервые за 25 лет, и она была обута в кроссовки Nike.
Наша последняя встреча должна была состояться с чиновниками из Министерства иностранной торговли. Как и во время первой, на нас набросились с длинными официозными речами. Хейс дико заскучал уже на первой. На третьей он уже готов был самоубиться.
Он начал играть с вылезшими нитками на своей полиэстеровой рубашке. Внезапно они стали его раздражать. Он вынул зажигалку. Заместитель министра, как раз расхваливающий нас как заслуживающих доверия партнеров, остановился посреди речи и наблюдал, как Хейс поджигает сам себя. Тот попробовал загасить пламя руками, и ему это даже удалось, но лишь после того, как он окончательно убил пафос министерского выступления.
Это все не имело значения. Как раз перед тем, как сесть в самолет, летящий домой, мы подписали соглашения с двумя китайскими фабриками и официально стали первой американской обувной компанией за долгие 25 лет, которой было позволено вести бизнес с Китаем.
У нас едва нашлось время, чтобы после перелета распаковать вещи. Вот-вот компания должна была стать публичной, выйти со своими акциями на биржу. Мы опрашивали различные инвестиционные банки – все они работали с двумя классами акций, что позволяло бы членам совета директоров оставить за собой контроль за компанией. В итоге, чтобы разместить наши бумаги, мы выбрали своим инвестиционным советником фирму Kuhn Loeb, в которой Чак Робинсон прежде был вице-президентом.
Нам нужно было получить одобрение Государственной комиссии по ценным бумагам и фондовому рынку США. После того как нами были переписаны 50 черновиков условий размещения бумаг, наконец все остались довольны.
Затем мы уехали в турне, чтобы проводить роад-шоу наших акций. Встречи с инвестиционными банкирами начались с делового завтрака в Нью-Йорке.
Наша презентация не была окончательно приглажена, но она была полна энтузиазма, лучилась искренностью, и наши цифры были хороши.
Мы побывали в 8 городах и провели 10 встреч за 5 дней. Хейс, Джонсон и я подали заявку на инвестиции. Это все было очень интенсивным и изматывающим, особенно сразу после поездки в Китай.
Нам все еще нужно было назвать цену наших акций, после того как будет доделано все остальное. Мы назначили дату: 2 декабря 1980 года. В тот день мы с Хейсом были на громкой связи с Бобом Мейси из Kuhn Loeb, и он объявил: «Мы не можем поднять вас выше 21 доллара».
Во время турне нам называли диапазон цены на одну акцию в 18–22. Я подумал, что оно прошло хорошо, как мы и надеялись. Разница между 21 и 22 составляла для компании миллион долларов.
– Наша цифра 22 доллара за одну акцию, – сказал я.
На другой стороне зазвучало сразу несколько голосов. Затем нам сказали: «Мы можем поднять до 21,50. Это наше последнее предложение».
– Наша цифра 22. Если вы не можете гарантировать эту стоимость, мы откажемся от публичного размещения наших бумаг.
Гремящая тишина. Покашливание. Шелестение бумаг. Спустя вечность:
– Простите, мы вам перезвоним.
Дзынь. На том конце провода положили трубку.
Пять минут.
Пятнадцать.
Наконец, звонок. Мы нажали кнопку громкой связи. Боб Мейси сказал:
– Господа… мы принимаем предложение. Мы разместим ваши акции на бирже в пятницу.
Я поехал домой. Мальчики играли на улице. Пенни суетилась на кухне.
– Как прошел твой день? – спросила она.
– Нормально, – сказал я.
– Отлично.
– Мы добились нашей цены.
Она улыбнулась:
– Конечно. А как же иначе.
Следующим утром за окном стояла холодная дождливая погода. С деревьев капала вода. Мир не изменился со вчерашнего дня, но сегодня я был богат.
Я позавтракал и поехал на работу. И был за своим столом раньше всех остальных.