Когда в апреле открывалось слушание в Федеральном районном суде Портленда, воздух в зале искрился от напряжения. Мы все поднялись с мест, когда зашел судья. Он был идеальным и немного пугающим. Джеймсу Брауну было в районе 60 лет, его взгляд был суров, и он был обладателем самых тяжелых и темных бровей, какие я когда-либо видел. Он называл себя «Джеймс Справедливый», и в его зале суда не могло быть места фривольности.

Наша сторона заявляла, что у нас с Onitsuka было соглашение о том, что мы не продаем обувь их конкурентов, а они не заключают партнерство с другими продавцами – нашими конкурентами. Мы заявляли, что продолжали играть честно и что изначально имеем права на созданные нами модели и на названия этих моделей.

Наше выступление в суде отражало то, какими мы были: запинающимися, косноязычными и искренними.

Со стороны Onitsuka дело выглядело так: мистер Найт на самом деле попросил купить его компанию – это они серьезно? – а переговоры японцев с нашими конкурентами были просто исследованием перспектив американского рынка.

После двух интенсивных недель слушание было закрыто. Мы чувствовали, что в целом наше дело верное, но были и обеспокоены. Как мы видели, Китами врал, не краснея, а «Джеймс Справедливый», казалось, покупается на то, что тот ему говорит. Когда Китами сошел вниз с трибуны после того, как дал показания, судья сказал ему: «Большое спасибо, сэр». Что? Большое спасибо, сэр? Такого он ни разу не говорил ни мне, ни одному из наших свидетелей.

Тем временем с бизнес-фронта приходили хорошие новости. «Вафельные кроссовки», в которые было встроено новое изобретение Бауэрмана – «вафельная» подошва – разлетались, едва касаясь полок, и дело шло к тому, что наши годовые продажи увеличивались с 4,8 миллиона долларов до 8,4, и к тому, что это будет первый по-настоящему прибыльный год для Nike.

Но, казалось, каждая хорошая новость уравновешивалась негативом: президент Никсон изменил курс обмена между долларом и японской йеной. Теперь вместо фиксированного курса 360 йен за доллар он стал плавающим. Курс йены начал расти и за полтора года подорожал в два раза. Другими словами, это означало и подорожание нашей обуви.

Это было похоже на анекдоты про плохую и хорошую новость, которые были в то время популярны: у нас был очень популярный продукт. Но нам негде было его производить.

В то же время мы узнали, что «Джеймс Справедливый» вынес наконец свой приговор. В течение двух дней мы должны были прибыть на заседание суда.

Я был ужасно напряжен, когда судья вошел в зал для объявления своего решения.

Его расследование было коротким и быстрым: он выяснил, что мистер Китами говорил неправду в своих показаниях, что Nike имеет права на название моделей, которые мы изобрели, и он привлечет специалиста для того, чтобы оценить сумму ущерба, которую нам должна выплатить японская сторона.

Мы победили. Мы победили. Мы остаемся на плаву, да еще и денег получим.

Я пожал руку кузену Хоусеру. Он проделал блестящую работу в суде. Затем я обнял Страссера, чуть не утонув в его медвежьих телесах. Нам очень повезло иметь на своей стороне этого невероятно умного, очень работящего человека.

А затем я отправил Джеффа Джонсона в Новую Англию узнать, можем ли мы производить обувь в США.

«Заплати сначала Ниссо!» Это была не просто мантра. Этими словами мы жили. Банк был в более выгодной позиции по отношению к нам и к Ниссо, так что, случись с нами катастрофа, банк получил бы все свои деньги назад до того, как Ниссо получит хотя бы цент. Ниссо несли все риски, поэтому в конце месяца все деньги, которые оставались на счетах после необходимых платежей, уходили к ним.

А потребность в наличности у нас была колоссальной. Продажи «Вафельных кроссовок» росли, и мы были на пути к тому, чтобы вновь увеличить свои заказы и реализацию обуви. Вместе с увеличением стоимости производства это вело к тому, что количество долларов в нашем обороте стремительно увеличивалось.

Джефф Джонсон нашел маленькую обувную фабрику в Эксетере, Нью-Гемпшир. Стоимость производства там была чуть выше, чем в то же самое время в Японии, но ниже, чем стала бы в Японии в следующем году. Джефф задал один тревожный вопрос: «Как мы собираемся платить фабрике?»

Мой ответ: «Ниссо им заплатят»

– Почему они захотят это делать? – спросил Джонсон.

– Мы им об этом не скажем, – ответил я.

– Ох.

С тех пор иногда в конце месяца мы «играли в поплавок». Мы выписывали Ниссо чек, который создавал временный овердрафт, разрыв в нашем платежном балансе.

Продажи перевалили за миллион в месяц, и овердрафт в 25 тысяч закрывался в течение 1–2 дней.

Кроме апреля, когда мы растянули овердрафт до 75 тысяч, оплачивая счета склада и пары розничных магазинов. Один из банкиров отказался обеспечивать чек. Затем они все отказались.

Хейса и меня вызвали в Банк Калифорнии на встречу. Это было серьезно. И очень недолго. Нашу компанию выгнали из банка, попросили закрыть счет и вернуть кредит. Миллион долларов, который мы были им должны – и которого у нас не было – нужно было предоставить в самые короткие сроки.

Упс.

Но меня было не сломать. Я поднялся пешком на десять лестничных пролетов хорошо знакомого здания и проинформировал Ниссо, что не смогу заплатить им тот миллион, который должен был заплатить в этом месяце, и вдобавок мне необходим еще один.

Решение о том, что Ниссо будет делать в этой ситуации, должен был принять Тадаюки Ито, финансовый управляющий. Он присоединился к Сумераги, и они вдвоем проверяли наши бухгалтерские книги в течение трех дней. Во время проверки они, конечно, обнаружили спрятанную фабрику, что стоило мне целого часа объяснений. Из моих обрывочных и бессвязных лепетаний, однако, им все же стало ясно, что нам больше негде производить обувь на территории Японии.

Ито, которому было несвойственно демонстрировать эмоции и который сохранял на протяжении всего разговора довольно суровое выражение лица, под конец кивнул и сказал: «Продолжаем работать».

Могу поклясться, что он еще и слегка улыбнулся.

Но затем выяснилось, что наш долг в три или четыре миллиона вообще не отражен ни в каких документах. После некоторых усилий и еще одной порции объяснений, на этот раз от Сумераги, выяснилось, что он прятал наши инвойсы в ящик своего стола, чтобы чуть сократить нам долг. Мы в Nike ничего об этом не знали.

– Зачем же ты это делал? – спрашивал Ито своего друга и коллегу.

– Потому что я работаю с этими людьми каждый день. Я встречался со Стивом Префонтейном, я помогал им расти, помогал, когда со склада нужны были дополнительные поставки. Я думаю, однажды они станут серьезной компанией. Nike – это мое бизнес-детище, – отвечал Сумераги.

Я сидел как громом пораженный. С эмоциональной точки зрения это было понятно, но, работай он в американской компании, его легко могли бы упечь за такое в тюрьму. Но Ито просто уставился на него, а затем улыбнулся так же, как и мне перед этим.

На следующий день Ито, Хейс и я встретились с главными представителями Банка Калифорнии, с теми, кто принял решение выгнать Nike.

Снова – короткая встреча:

– Мы пришли полностью выплатить внешнюю ссуду Nike, – объявил я.

– Полностью, – эхом повторил Ито, протягивая банкирам чек.

Они посмотрели на чек. Выдержали долгую паузу и затем сказали:

– Мы внесем его на депозит завтра же утром.

Ито был очень строг: «Его нужно внести сейчас».

– Да, вы правы. Прямо сейчас.

– И, между прочим… Насколько я знаю, ваш банк в Сан-Франциско ведет переговоры о том, чтобы быть одними из банкиров Ниссо.

– Да, – сказали они с надеждой.

– Ну, я должен вам сказать, что вы потеряете время, ведя дальнейшие переговоры.

– Вы уверены?

– Абсолютно!

Я покосился на Хейса. Я пытался не улыбаться. Очень сильно пытался. Но мне не удалось сдержаться.

Близился праздник – День поминовения, и я не помню, когда еще мне больше, чем тогда, нужен был отдых. В эти дни в Евгении должны были пройти большие соревнования по бегу. Стив Префонтейн организовал шесть забегов. Обсуждался приезд атлета из Финляндии, мирового рекордсмена, и он должен был соревноваться с Маком Уилкинсом, спортсменом мирового класса на коротких дистанциях. Главным событием соревнований должна была стать гонка-реванш между Лассе Виреном, теперь уже олимпийским чемпионом, и Пре.

Но в последний момент Вирен отменил свою поездку. Билеты на стадион Хейвард Филд были проданы все до единого, и Пре в отчаянии позвонил олимпийскому чемпиону на марафонской дистанции Франку Шортеру. Тот принял его приглашение.

Это была великолепная гонка. Пре, который всегда вел, не мог выбиться в лидеры. Шортер держал его на дистанции до последних 200 метров. Потом Пре поднапрягся и выиграл 5 ярдов под дикий рев трибун.

Мы с Пенни ехали обратно в Портленд, зная, что снова нам посчастливилось наблюдать одну из величайших гонок Префонтейна.

Следующим утром, в пять часов, зазвонил телефон. Такой ранний звонок никогда не был хорошим знаком, но в Эксетере-то было уже восемь. И я подумал, что это, наверное, звонит Джонсон с каким-нибудь производственным вопросом.

Но это был не Джонсон, а Геофф Холлистер. Сложно было разобрать, что он говорил – Геофф плакал.

После небольшой вечеринки у него дома по случаю окончания соревнований Пре подвез Шортера в отель, и на пути обратно домой, пытаясь избежать столкновения с другой машиной, он совершил резкий поворот и врезался в большой отбойник на обочине. Машина перевернулась. Пре погиб.