«Угадай, кто приедет на ужин», – сказал Вудел. Он вкатился ко мне в офис и вручил телекс. Китами принял мое приглашение. Он приедет в Портленд на несколько дней. Затем он собирался совершить путешествие по Соединенным Штатам, о причинах которого сообщить отказался. «Будет посещать других потенциальных дистрибьюторов», – сказал я Вуделу. Он кивнул.

Был март 1970-го. Мы поклялись, что Китами запомнит время, проведенное с нами, как лучшее в своей жизни, что он вернется домой, влюбленный в Америку, Орегон, Blue Ribbon – и в меня. Когда мы его обработаем, он просто не в состоянии будет вести дела с кем-то другим. И еще мы решили, что финальным аккордом его визита должен стать гала-ужин в доме нашего козырного туза – Бауэрмана.

Естественно, я взял в поездку Пенни. Мы вместе встретили Китами в аэропорту и вместе повезли его прямо на орегонское побережье, в коттедж ее родителей, выходящий на море. С Китами был помощник, что-то вроде носильщика, персонального ассистента и личного секретаря, по имени Хираку Иуано. Он был еще совсем ребенок, наивный, чистый, лет двадцати с небольшим, и Пенни успела очаровать его еще до того, как мы въехали на Сансет-Хайвей.

Мы оба старались, чтобы у этих двоих был идеальный уикенд на тихоокеанском побережье. Сидели с ними на крыльце, дыша морским воздухом. Совершали вместе долгие прогулки по пляжу. Мы старались, чтобы в центре внимания был в основном Китами, но и мне, и Пенни было проще общаться с Иуано, который был начитанным и казался бесхитростным. Тогда как Китами выглядел человеком, способным импортировать свое вероломство грузовыми судами.

Ясным утром понедельника я привез Китами обратно в Портленд, в Первый Национальный банк. Так же, как я хотел очаровать его в этой поездке, мне хотелось, чтобы он очаровал Уоллеса, чтобы он поручился за Blue Ribbon и смог бы облегчить мне процесс получения кредита.

Нас встретил Уайт и проводил в конференц-зал.

Я огляделся. «А где Уоллес?» – спросил я.

«А, – произнес Уайт. – Он не сможет к нам сегодня присоединиться».

Что? Почему? Во встрече с Уоллесом был весь смысл нашего визита в банк. Я хотел, чтобы он услышал одобряющие слова Китами. Ну ладно, подумал я, – хороший полицейский просто передаст слова одобрения плохому полицейскому.

Я сказал несколько вступительных слов, выразил предположение, что Китами мог бы повысить доверие к нам Первого Национального банка, а затем предоставил слово Китами. Тот нахмурился и сделал вещь, которая гарантированно усложнила бы мне дальнейшую жизнь.

– Почему вы не даете моему другу больше денег? – обратился он к Уайту.

– Ч-ч-что? – выдавил Уайт.

– Почему вы отказываетесь продлить кредит Blue Ribbon? – выдал Китами и стукнул кулаком по столу.

– Ну теперь… – попытался что-то сказать Уайт.

Китами оборвал его.

– Да что вы за банк такой? Не понимаю! Может, Blue Ribbon будет лучше без вас?!

Уайт побледнел. Я попытался вклиниться. Постарался перефразировать слова Китами, сослаться на языковой барьер, но встреча была окончена. Уайт вылетел из переговорной, а я уставился на Китами, у которого на лице было выражение: «Хорошую я проделал работу».

Я повез Китами в наш новый офис в Тайгарде, показал ему все закоулки и представил своей банде. Я очень старался сохранить спокойствие и вежливость, не думать о том, что только что произошло. Я очень боялся, что могу не сдержаться. Но, когда я усадил Китами за стол напротив себя в своем кабинете, то взорвался он.

– Продажи Blue Ribbon разочаровывают! – сказал он. – Вы должны работать намного лучше, – бушевал он. Пораженный, я сказал, что наши продажи увеличиваются каждый год в два раза.

– Рост в два раза – это недостаточно хорошо, – рявкнул он. – Продажи должны утраиваться, как об этом некоторые люди говорят, – сказал он.

– Какие люди? – спросил я.

– Не важно, – ответил он.

Он вынул из своего кейса папку, раскрыл, что-то в ней прочитал и захлопнул. Повторил, что ему не нравятся наши цифры продаж, что он не думает, что мы хорошо справляемся с нашей работой. Он открыл папку снова, опять закрыл, сунул в свой дипломат. Я попытался защититься, но он лишь с отвращением махнул рукой. Мы еще какое-то время спорили, вежливо, но напряженно. По прошествии почти часа такого разговора он встал и спросил, где тут у нас мужской туалет. Дальше по коридору, ответил я.

Как только он скрылся из виду, я выскочил из-за стола. Я открыл его кейс, порылся в нем и вытащил папку, которая выглядела как та, с которой он сверялся, критикуя нас. Запихнув ее под бумаги на своем столе, я быстро вернулся на свое место и положил на них локти.

Ожидая возвращения Китами, я обдумывал странные мысли, приходившие в голову. Вспомнились все те случаи, когда я был волонтером в движении бойскаутов, вручая почетные значки за отвагу и честность. Два-три выходных дня в году я расспрашивал розовощеких мальчишек об их честности, а сам теперь краду документы из кейса другого человека? Я свернул на темную и кривую дорожку. И страшно подумать, куда она может привести.

Какими бы ни были последствия моих действий, мне нужно было спасать себя от следующего наблюдательного совета.

Как же я желал изучить содержание этой папки и отксерить каждую строчку из нее, и прочитать все ее содержимое вместе с Вуделом. Но Китами быстро вернулся.

Я позволил ему продолжить ругать меня за медленный рост, выговориться, и, когда он закончил, я озвучил свою позицию. Спокойным тоном я начал говорить, что Blue Ribbon могла бы увеличить продажи, если бы мы могли заказывать больше обуви. А мы могли бы заказывать больше обуви, имей мы больше финансирования. И наш банк мог бы обеспечить нам более крупный кредит, если бы у нас было больше гарантий, под которыми я подразумевал более долгий контракт с Onitsuka.

– Сплошные оправдания, – ответил на это Китами.

Я озвучил идею финансирования наших заказов японской торговой компанией, например, Ниссо Иваи, о которой я упоминал в телеграмме несколько месяцев назад. «Ба, – сказал он, – знаю я эти торговые компании. Они сначала присылают деньги, а затем своих людей. Это захватчики! Они втираются к тебе в бизнес, а затем захватывают его».

Смысл был такой: сама компания Onitsuka производила лишь четверть своей обуви, отдавая остальные три четверти объема производства сторонним фабрикам. Китами опасался, что Ниссо выйдут на сеть этих фабрик, затем обойдут Onitsuka, и сами станут производителями. А затем и вовсе выдавят компанию из бизнеса.

Китами поднялся. Ему нужно было возвращаться в отель, сказал он, чтобы отдохнуть. Я сказал, что найду кого-нибудь, кто его отвезет, а вечером встречусь с ним выпить чего-нибудь в баре его гостиницы.

Как только он уехал, я нашел Вудела и рассказал ему, что случилось. В руках у меня была папка. «Я украл ее из его кейса», – сказал я.

«Что ты сделал?» – спросил Вудел. Он начал было возмущаться, но содержимое папки интриговало его не меньше, чем меня самого.

Вместе мы открыли ее и, разложив документы на его столе, нашли, в числе прочих бумаг, список из 18 компаний-дистрибьюторов спортивной обуви в США и расписание встреч Китами с половиной из них.

Вот оно что. Черным по белому. «Некоторые люди говорят». Этими «некоторыми людьми», ругавшими Blue Ribbon и настраивавшими Китами против нас, были наши прямые конкуренты. И он ехал с ними встречаться. Убей одного Восточного Ковбоя, как на смену ему придут двадцать.

Конечно, я был в бешенстве. Но больше все-таки обижен. Семь лет мы посвящали свои жизни кроссовкам Tiger. Мы разрекламировали их в Америке, и мы обновили модельный ряд. Бауэрман и Джонсон показали Онитсуке, как сделать кроссовки лучше, и их модели стали теперь основными в производимой линейке, били рекорды продаж, меняли лицо индустрии – и вот как они нам отплатили?

– Ну что ж, – сказал я Вуделу, – мне пора на встречу к этому Иуде.

Но вначале я отправился на 6-мильную пробежку. Я не помню, когда еще бегал жестче, и меньше ощущал собственное тело. На каждом шагу я орал на деревья, вопил на паутинки, свисающие с ветвей. Я прокричался. Это помогло.

К тому моменту, когда я принял душ, переоделся и подъехал на встречу с Китами в его отель, я был почти безмятежен. Или, может, это просто был шок.

Что на этой встрече говорил Китами, что я ему отвечал – не помню. Мое следующее воспоминание таково. На следующее утро, когда Китами приехал к нам в офис, мы с Вуделом повели себя, как два наперсточника. Пока кто-то отвлекал Китами в комнате для кофе, Вудел заблокировал дверь в мой офис своим инвалидным креслом, и я положил папку обратно в его кейс.

В последний день визита Китами в Портленд, перед большим гала-ужином, я поспешил к Бауэрману домой, чтобы переговорить с ним и его юристом, Джакуа. Я попросил Пенни привезти Китами чуть позже, полагая: ну что может случиться хуже того, что уже произошло?

Пенни вышла из машины с растрепавшейся прической, ее платье было все заляпано грязью. Она отвела меня в сторонку и объяснила, что по дороге у них спустило колесо. «Этот засранец, – прошептала она, – продолжал сидеть в машине и даже не предложил помочь!» Я проводил ее в дом.

Миссис Бауэрман собрала нас в гостиной.

– Поприветствуем наших почетных гостей, – объявила она.

Аплодисменты.

Похоже, Китами воспринял визит в США – поход в банк, встречи со мной, ужин с Бауэрманами – не как работу на компании Blue Ribbon и Onitsuka. Он решил, что, как и все остальное в жизни, сделано в честь него самого, его величия.

Китами уехал из Портленда на следующий день, продолжая свою рассекреченную миссию по изгнанию из бизнеса Blue Ribbon. Я снова спросил, куда он направляется, и снова он не ответил. «Йои таби де аримас йо ни», – сказал я. Безопасного тебе путешествия.

Не так давно я нанял Хейса, своего бывшего босса из бухгалтерской конторы Price Waterhouse, для некоторой консультационной работы для Blue Ribbon и теперь совещался с ним, пытаясь понять, как мне действовать в тот момент, когда вернется Китами. Мы пришли к соглашению, что лучшее, что мы могли бы сделать сейчас, это сохранять мир, попытаться убедить Китами не оставлять нас, не бросать, не разрывать контракт. Как бы рассержен и уязвлен я ни был, стоило признать, что Blue Ribbon будет плохо без Onitsuka. Мне, как выразился Хейс, нужно было оседлать своего дьявола и познакомить его с дьяволом Китами.

Несколькими днями позже, когда дьявол вернулся, я пригласил его в Тайгард, еще раз посетить наш офис до того, как он вернется домой, в Японию. Снова я постарался подняться над собственными чувствами. Я провел его в конференц-зал, где мы с Вуделом сели по одну сторону стола, а Китами со своим ассистентом Иуано – по другую. Приклеив к лицу огромную улыбку, я сказал, что надеюсь, он получил удовольствие от поездки в нашу страну.

Он снова повторил, что разочарован результатами Blue Ribbon. В этот раз, однако, у него появилось предложение, как решить проблему.

– Давайте, – сказал я.

– Продайте нам свою компанию.

Он произнес это очень мягко.

Мне пришла в голову мысль, что самые тяжелые вещи в жизни обычно произносятся вот так, очень мягким тоном.

– Простите? – не поверил я.

– Onitsuka Company Limited купит контрольный пакет в компании Blue Ribbon, 51 процент. Эта лучшая сделка для вашей компании из всех возможных. И для вас. Вам должно хватить мудрости принять это предложение.

Захват. Жесткий, наглый захват. Я посмотрел в потолок. Ты, наверное, шутишь, подумал я. Ну нельзя же всерьез быть таким вероломным, неблагодарным, агрессивным…

– А что, если мы откажемся? – осведомился я.

– У нас не останется выбора, кроме как сменить вас на более успешных дистрибьюторов, – ответил Китами.

– Более успешных. Ух-ху. Понимаю. А как же наше подписанное соглашение? – попытался напомнить ему о договоренностях я.

Он пожал плечами. Действительно, соглашения еще какие-то… так, ерунда.

Я не мог допустить, чтобы мой ум начал раздумывать над всем тем, над чем ему хотелось сейчас подумать. Я не мог сказать Китами все, что о нем в данный момент думаю и куда он может засунуть свое предложение, потому что Хейс был прав, он все еще был мне нужен. У меня не было ни варианта отступления, ни плана В, ни стратегии выхода из такой ситуации. Если я собирался спасать Blue Ribbon, то должен был делать это медленно, в соответствии со своим темпом, чтобы покупатели и ритейлеры не разбежались от нас в ужасе. Мне нужно было время и поэтому было необходимо, чтобы Онитсука присылал нам обувь так долго, как только возможно.

– Так, – сказал я, стараясь контролировать свой голос. – У меня, как вы это знаете, есть партнер. Тренер Бауэрман. Мне нужно будет обсудить ваше предложение с ним.

Я был уверен, что Китами легко раскусит этот дилетантский ход. Но он встал, подтянул штаны и улыбнулся.

– Обсудите это с доктором Бауэрманом. И дайте мне знать.

Мне хотелось его ударить. Вместо этого я пожал ему руку. Они с Иуано ушли.

После ухода Китами мы с Вуделом какое-то время молча рассматривали покрытие переговорного стола, позволяя спокойствию снизойти на нас.

Я послал свой имеющийся бюджет и прогноз на будущий год в Первый Национальный банк, сделав свой стандартный запрос на кредит. Я хотел послать записку с извинениями, попросить прощения за выходку Китами, но я также и знал, что Уайт не придает ей большого значения. И к тому же Уоллеса на той встрече не было. Спустя несколько дней после того, как Уайт получил мой бюджет и прогноз, он попросил меня приехать поговорить. Не успел я присесть на неудобный маленький стул напротив его стола, как он начал выкладывать новости. Они были неутешительными.

«Фил, я боюсь, что Первый Национальный не сможет продолжать работу с Blue Ribbon. Мы больше не выдадим вам кредитных писем. Мы оплатим ваши последние оставшиеся поставки по мере их прихода теми средствами, что остаются на вашем счете, но когда последняя из них будет оплачена, наши отношения завершатся».

По приглаженному тону Уайта я мог почувствовать, что говорит он это с грустью. Указание поступило сверху. А потому не было смысла спорить. Я развел руками.

– Что же мне теперь делать, Гарри?

– Искать другой банк, – посоветовал он.

– А что, если я не смогу? Я вылечу из бизнеса, так? – спросил я.

Уайт опустил глаза на свои бумаги, аккуратно собрал их, сколол скрепкой. Он рассказал, что вопрос Blue Ribbon вызвал раскол среди служащих банка. Некоторые были за нас, другие против. Решающий голос был за Уоллесом. «У меня это решение вызывает боль, – сказал Уайт. – Такую боль, что я беру больничный».

Я такой возможности не имел. Выйдя из Первого Национального, я поехал в Банк США.

Извините, нет, сказали они.

У них не было желания иметь в своем кредитном портфеле проблемы Первого Национального банка.

Прошло три недели. Компания, моя компания, рожденная из ничего, из пустоты, и теперь закрывающая 1973 год с объемом продаж в 1,3 миллиона долларов, еле выживала. Я поговорил с Хейсом. Со своим отцом. Разговаривал со всеми бухгалтерами, которых знал. И один из них упомянул Банк Калифорнии – у этого банка было чартерное разрешение вести бизнес с компаниями из трех западных штатов, среди которых был и Орегон.

Плюс в том, что у Банка Калифорнии было отделение в Портленде. Я поспешил туда, и действительно там меня тепло приняли, дали спокойное пристанище в шторм. И открыли небольшую кредитную линию. Однако это было лишь кратковременное решение проблем. Они в первую очередь были банком, а банки по определению рисковать не любят.

Невзирая на мои продажи, Банк Калифорнии вскоре тоже будет посматривать на мой нулевой баланс наличности в тревоге. Я решил, что надо готовиться к этому хмурому дню. Мысли мои продолжали возвращаться к той японской торговой компании. Ниссо. В глубокой ночи я размышлял. У них 100 миллиардов долларов крутятся в продажах, и они очень хотят прийти мне на помощь. Почему? Для начинающих Ниссо предоставляли большие объемы ссуд под низкий процент, и они любили растущие компании с большими перспективами. Мы такой и были. Мы находились на пике. В глазах Уоллеса и Первого Национального банка мы были пустым рудником. А для Ниссо мы выглядели как потенциальная золотая жила.

И я снова пришел к ним. Мы встретились с человеком, которого только прислали из Японии руководить новым отделом товаров общего спроса, Томом Сумераги. Выпускник Токийского университета, этого Гарварда Японии, Сумераги был поразительно похож на великого японского киноактера Тосиро Мифуне, который прославился своей ролью Миямото Мусаси, эпического фехтовальщика-самурая и автора бессмертной инструкции по боевым искусствам и взращиванию внутренней силы, «Книги пяти колец».

Он сказал мне, что Ниссо хотели бы выступить гарантом моих сделок. Это бы точно успокоило моих банкиров. Он также рассказал кое-что интересное: Ниссо недавно отправили делегацию в Кобе, чтобы исследовать возможности финансирования наших поставок обуви и убедить Онитсуку допустить эту сделку. Но Онитсука выгнал делегацию Ниссо.

Компания стоимостью 25 миллионов долларов выгоняет послов компании стоимостью 100 миллиардов? В Ниссо были смущены и разгневаны.

– Может быть, стоит познакомить вас с другими японскими производителями качественной спортивной обуви? – сказал Сумераги, улыбаясь. Я задумался. У меня все еще теплилась надежда, что Онитсука придет в себя. И меня беспокоил пункт в соглашении, согласно которому я не имел права импортировать другие бренды беговой обуви.

– Может, по ходу дела, – сказал я.

Сумераги кивнул. Конечно. Всему свое время.

Из-за всей этой драмы я был просто выжат, когда возвращался домой по вечерам. Но после 6-мильной пробежки, горячего душа и быстрого ужина у меня открывалось второе дыхание. Ел я один – Пенни и Мэттью ужинали в районе четырех часов дня.

Я всегда старался находить время, чтобы рассказать Мэттью сказку на ночь, и каждый раз старался, чтобы истории эти несли образовательный смысл. Я придумал персонажа по имени Мэтт Хистори, который выглядел и вел себя в точности, как Мэттью Найт, и делал его героем каждого вечера. Мэтт Хистори был в Долине Фордж с Джорджем Вашингтоном.

Мэтт Хистори был и в Массачусетсе с Джоном Адамсом. Мэтт Хистори был вместе с Полом Ревере, ехал с ним сквозь темную ночь на краденой лошади, чтобы предупредить Джона Хэнкока о том, что британцы идут. «Следом за Ревере ехал юный, не по годам развитый всадник с окраин Портленда, штат Орегон…»

Мэттью всегда смеялся – он очень радовался, оказавшись в этих приключениях. Он выпрямлялся, сидя в кровати. И всегда просил больше, больше, еще историй!

Когда Мэттью засыпал, мы с Пенни разговаривали о произошедшем за день. Она часто спрашивала, что мы будем делать, если все рухнет. Я говорил, что всегда могу снова пойти работать бухгалтером. Мой голос не звучал уверенно, потому что я честным в тот момент не был. Мне совсем не нравилось то, что я оказался в этих хитросплетениях.

Пенни начинала заниматься какими-то своими делами, смотрела телевизор, шила или читала, а я расслаблялся в своем кресле, в котором ночами раздумывал, что же делать дальше.

Что я знаю?

Что Онитсуке нельзя доверять.

Что еще я знаю?

Что мои отношения с Китами уже нельзя спасти.

Каким мне виделось будущее?

Так или иначе, но компании Blue Ribbon и Onitsuka расстаются. Мне нужно просто оттянуть этот момент, насколько возможно, пока я ищу других поставщиков и смогу справиться с разрывом.

Каков Шаг Номер Один?

Мне нужно отпугнуть других дистрибьюторов, которых Онитсука наметил мне на замену. Разослать им письма с угрозой судебных исков, если из-за них будет расторгнут мой контракт.

Каков Шаг Номер Два?

Самому найти замену для Onitsuka. Найти нового поставщика обуви.

Я вспомнил о фабрике в Гвадалахаре, где в 1968 году заказывал свои кроссовки Adidas, чтобы обойти грабительские мексиканские ввозные пошлины. Эти кроссовки, насколько я помнил, были хорошими. И я назначил встречу с менеджерами фабрики.

Несмотря на то что она находилась в Центральной Мексике, фабрика называлась Canada. Буквально с порога я спросил менеджеров, почему они выбрали такое имя. Мне ответили: потому, что оно звучит очень по-иностранному, очень экзотично. Я рассмеялся. Канада? Экзотично? Да уж скорее комично, уж не говоря о том, что это вводило в заблуждение. Надо ж назвать фабрику к югу от границы именем страны к северу от нее.

Хотя ладно. По-большому счету мне было без разницы. После того как я осмотрелся, изучил их текущую линейку обуви и их комнату для кожи, я был впечатлен. Эта фабрика была большой, чистой, ею хорошо управляли. Плюс к тому на ней производился Adidas. Я сказал, что хотел бы разместить у них заказ. Три тысячи пар кожаных ботинок для футбола. Владельцы фабрики спросили, как называется мой бренд обуви. Я ответил им, что назову его позже.

Они протянули мне контракт. Я смотрел на пунктирную линию над своим именем. С ручкой в руке я застыл в раздумьях. В этот момент вопрос о нарушении контракта официально встал передо мной ребром. Будет ли это нарушением нашего договора с Onitsuka?

Технически нет.

В контракте с японцами говорилось, что я могу экспортировать беговую обувь исключительно производства Onitsuka. Но ничего не было сказано об обуви для футбола стороннего производителя. Так что я знал, что контракт с фабрикой Canada формально не нарушит нашей сделки с Onitsuka. Но как же дух честности и предпринимательства?

Шесть месяцев назад я бы в жизни такого не сделал. Но сейчас все было по-другому. Онитсука уже плюнул в душу нашего партнерства и в мою тоже, поэтому я сдернул колпачок с ручки и подписал контракт. И потом отправился наслаждаться мексиканской кухней.

Теперь – логотип. Мои новые футбольные кроссовки должны как-то внешне отличаться от полосатых «Адидасов» и «Тайгеров» Онитсуки. И я вспомнил о молодой художнице, с которой познакомился в Портлендском университете. Как же ее зовут? А, точно, Каролин Дэвидсон. Она уже много раз бывала у нас в офисе, делая брошюры и иллюстрации к рекламе. Вернувшись в Орегон, я снова пригласил ее в офис и сказал, что нам нужен логотип.

– Какого рода? – спросила она.

– Не знаю, – ответил я.

– Да уж, много информации, – усмехнулась художница.

– Нечто, что давало бы ощущение движения, – ответил я.

– Движения, – повторила она, пребывая в сомнениях.

Она выглядела смущенной. Конечно, слушая мой невнятный лепет, трудно было понять, что нужно сделать. Я сам точно не был уверен, чего хочу.

Я ведь не был художником.

Показав ей футбольный кроссовок, я произнес, сознавая, что это не очень-то поможет: «Вот то, что мы продаем. Нам нужно что-то для него».

Она сказала, что попытается придумать.

«Движение», – бубнила она, покидая офис. Движение.

Двумя неделями позже она вернулась с серией сырых набросков. Они все были вариацией на одну и ту же тему, и темой этой были… жирные шаровые молнии? Мы выбрали несколько, которые понравились больше всего, и отправили ее дорабатывать их.

Несколькими днями позже – или то были целые недели? – Каролин вернулась и разложила по столу в конференц-зале еще несколько скетчей. Она также развесила некоторые из них по стенам. Она нарисовала еще несколько дюжин вариаций на ту же самую тему, но уже почувствовала себя свободнее. Эти рисунки были лучше. Ближе к теме.

Мы с Вуделом просмотрели их. Я помню, что с нами был и Джонсон, только не могу вспомнить, зачем он тогда приехал к нам из Уэллесли. Постепенно мы пришли к консенсусу. Нам нравился… вот этот… чуть больше, чем другие. «Похоже на крыло», – сказал один из нас.

«Похоже на свист воздуха на скорости», – заметил другой.

Похоже на что-то, что бегун или бегунья могут оставлять за собой, как след.

Мы согласились, что это выглядит новым, свежим, но одновременно – каким-то древним.

Неподвластным времени.

За ее долгие часы работы мы тепло поблагодарили Каролин, выдали ей чек на 35 долларов и отправили восвояси.

После того как она ушла, мы продолжали сидеть и таращиться на логотип, который мы вроде как выбрали и вроде как по умолчанию уже утвердили фирменным.

«В нем есть что-то цепляющее», – сказал Джонсон. Вудел согласился.

Я нахмурился и почесал щеку.

«Вам, парни, он нравится гораздо больше, чем мне».

«Он тебе не нравится?» – спросил Вудел.

Я вздохнул.

«Я не испытываю к нему любви. Может, она вырастет во мне со временем».

Мы отправили логотип в «Канаду».

Теперь нам к логотипу, к которому я не испытывал любви, нужно было придумать и название. Следующие несколько дней мы перебрали дюжины вариантов, пока не выявили двух ведущих кандидатов.

«Ястреб» и «Шестое измерение».

Я был больше за последний вариант, потому что сам его предложил. Вудел и все остальные твердили, что он ужасен. Это название не запоминается, говорили мне, и не несет в себе никакого смысла.

Мы провели опрос наших сотрудников.

Мы попросили каждого – секретарей, бухгалтеров, торговых представителей, розничных продавцов, офисных клерков, рабочих склада – предложить хотя бы один вариант названия.

«Форд» только что заплатил 2 миллиона долларов известной консалтинговой компании за то, чтобы они придумали имя его новому «Маверику», – объявил я.

«У нас нет двух миллионов долларов – но у нас есть 50 умных людей, и мы же не сможем придумать ничего хуже, чем… «Маверик».

Также в отличие от «Форда» у нас был жесткий срок. Canada должна была начать производство этих кроссовок уже в пятницу.

Мы часами орали друг на друга, споря о достоинствах того или иного названия. Кому-то понравился предложенный Борком «Бенгальский тигр». Еще кто-то ратовал за «Кондора». «Я уже начал фыркать и рычать. «Животные, – говорил я, – опять животные! Мы уже всех в лесу перебрали. Почему обязательно надо называть кроссовки как животное?»

Снова и снова я пытался продвинуть «Шестое измерение». Снова и снова мои сотрудники убеждали меня, что это название ужасно. Кто-то, я уже забыл кто, подвел итог одной фразой: «Все эти названия… отстой».

Я думаю, это мог быть Джонсон, так как это высказывание очень в его манере, но все документы говорят о том, что он к тому моменту уже уехал и вернулся к себе в Уэллесли.

Однажды вечером мы все устали и вышли из терпения. Услышь я еще одно название животного, я бы выпрыгнул из окна. У нас есть еще завтра, сказали мы, покидая офис и расходясь по машинам.

По приезде домой я уселся в свое кресло. Мой ум метался между названиями. Ястреб? Бенгальский тигр? Шестое измерение? Что-то еще? Ну что еще это может быть?

Пришел день икс, нужно было что-то решать.

Canada уже начала производство обуви, образцы были готовы к отправке в Японию, но прежде, чем что-либо отправлять, нам нужно было выбрать название. Еще у нас должна была запуститься рекламная кампания в журналах и по времени совпасть с поставками, и нужно было сказать графическим художникам, какое название ставить на рекламу. Ну и еще надо было успеть подать бумагу в Патентное бюро США.

Вудел вкатился ко мне в офис.

– Время вышло, – сказал он.

Я потер глаза:

– Знаю.

– Как назовем?

– Не знаю.

Моя голова взрывалась. К тому моменту все названия для моего ума слиплись в одно. Я их уже не различал.

– Есть… еще одно предложение, – начал Вудел.

– От кого?

– Джонсон сегодня утром звонил, – сказал он. – Ему вчера ночью приснилось новое название.

Я закатил глаза. «Приснилось?»

– Он серьезно, – сказал Вудел.

– Он всегда серьезный, – возразил я.

– Он сказал, что сел в кровати посреди ночи, и это имя светилось прямо перед его глазами, – продолжил Вудел.

– Что за имя?

– Ника. (Nike. – Прим. пер.).

– Что?

– Ника.

– Как это пишется?

– N-I-K-E, – произнес по буквам Вудел.

Я написал это на желтом листе блокнота.

Греческая богиня победы. Акрополь. Парфенон. Храм Афины. Мне на ум пришло множество воспоминаний и ассоциаций.

– Время выходит, – сказал я. – Ника. Ястреб. Шестое измерение.

– Шестое измерение никому не нравится, – заметил Вудел.

– Кроме меня, – напомнил я.

– Ну, дело твое, – нахмурился он.

Он оставил меня. Я рисовал всякие закорючки в блокноте. Составлял списки, все вычеркивал. Тик-так, тик-так.

Мне нужно было послать телекс на фабрику. Сейчас. Прямо вот сию минуту.

Я ненавидел принимать решения в спешке, но, похоже, в эти дни это было единственным, что мне оставалось. Я смотрел в потолок. Дал себе еще пару минут, чтобы пройтись по разным вариантам, затем отправился в холл, к телексу. Сел перед ним, дав себе еще 3 минуты.

С большой неохотой я стал набирать сообщение. «Название нового бренда – …». И снова остановился.

Много чего крутилось в тот момент в голове, сознательного, бессознательного.

Во-первых, Джонсон выявил, что все знаменитые бренды – Clorox, Kleenex, Xerox – имеют короткие названия. Два слога или меньше.

У всех был сильный звук в названии, как, например, «K» или «КС», который залипает в голове. Все это имело смысл. И все это имелось в названии Nike. Также мне нравилось, что Ника – богиня победы. Что может быть важнее победы, думал я?

Откуда-то из глубин сознания доносился голос Черчилля. «Вы спрашиваете, какова наша цель? Я могу ответить одним словом. Это победа».

Еще мне вспомнилась медаль, которую вручали ветеранам Второй мировой, бронзовый медальон с Афиной Никой на лицевой стороне, ломающей надвое меч. Могла вспомниться. Иногда я уверен, что так и было. Что я это вспомнил. Но под конец истории с выбором названия бренда я уже толком не знал, что привело меня к принятию решения. Удача? Инстинкт? Некий внутренний дух?

Да.

– Что ты решил? – спросил меня Вудел в конце дня.

– Nike, – пробубнил я.

– Хм, – ответил он.

– Ну да, знаю, – проговорил я.

– Может, со временем мы с ним срастемся, – сказал он.

Может быть.

Название «Nike» стало мне нравиться – по крайней мере, временами. Также скачками шел и наш бизнес. С того момента, как мы стали так называться, и в течение нескольких лет после дела наши находились где-то между отметками «ужасно» и «на грани катастрофы».

Бренд Nike появился как национальный дебют на Шоу спортивных товаров в Чикаго в феврале 1972 года. Мы уже участвовали в нем несколько раз, как национальный дистрибьютор кроссовок Tiger, но сейчас было совсем другое дело. Совсем другое. Сейчас на карту было поставлено все. Наша новая линейка продукции либо получит хотя бы минимальное признание… или нам всем придется искать другую работу.

Когда приехали образцы первой партии, мы были на грани полного провала. Оригиналы, которые мы передавали на фабрику, были произведением искусства. То, что мы получили, было крайне далеко от этого состояния. Клей неряшливо вылезал из-под стыка между подошвами, прошиты кроссовки были криво. Носить такие было можно, но выглядели они далеко не лучшим образом.

Также мы привезли на шоу самые популярные модели Tiger, но уже с нашим фирменным новым логотипом. В конце концов, это мы их разработали для Tiger, мы их придумали и дали им названия. Когда шоу открылось, мы были на грани нервного срыва. И мы почувствовали себя намного лучше после закрытия. Представители крупных торговых сетей заходили посмотреть на них и заказывали. Заказывали больше, чем мы ожидали, и больше, чем нам было нужно. Мы снова очутились на плаву.

Двумя неделями позже в Орегон прилетел Китами. Мы встретились у Бауэрмана, и Китами выразил сожаление по поводу нашего «предательства» и протянул нам ноту о разрыве отношений. Джакуа, наш юрист, предложил обсудить ситуацию. Китами был тверд в своих намерениях, но предложил Бауэрману работу в Onitsuka Co. Ltd. в качестве оплачиваемого консультанта. Бауэрман был в таком шоке, что на несколько секунд лишился дара речи, а затем ясно дал понять, что этого никогда не будет. К концу встречи воздух в комнате искрился от напряжения.

Все было кончено.

Мы теперь были сами по себе. С неподтвержденным поставщиком и брендом, о котором никто не слышал. В конце той длинной недели мы вызвали Джонсона на встречу всей команды в Бивертон.

Я весь выложился, объясняя то, что с нами произошло.

«Это наш шанс. Больше не будем продавать чужой бренд. Не будем работать на кого-то другого. Мы больше не будем терпеть задержку поставок Onituska, их отказы с нами что-то обсуждать, применение наших дизайнерских идей – все это в прошлом. Если мы придем к успеху или прогорим, то мы все же будем работать по своим собственным условиям, применять свои собственные идеи и работать под своим брендом. Продажи на два миллиона долларов, которые мы выполнили в прошлом году, были больше результатом наших умственных усилий и тяжелой работы, чем заслугой производителя. Это наше освобождение. Наш День независимости». Я говорил своим людям так.

Не то чтобы все мои сотрудники однозначно считали большой удачей то, что случилось и как это все произошло. Но то, что мы все без исключения ощущали в итоге, называется словом облегчение. У нас был шанс. Мы были все еще на плаву.

Самые серьезные соревнования – это Олимпийские игры, которые проходят раз в четыре года. Вторые по значимости – отборы в олимпийскую команду США. В тот июнь впервые отборы проходили в городе Евгения, который располагается в нашем штате. Мы провели кампанию в магазине Геоффа Холлистера, выдавая бесплатно спортивную обувь тем ведущим спортсменам, которым это было интересно. В комнате в глубине магазина Пенни печатала по трафарету имена спортсменов на футболках.

Мы отдали бесплатную пару кроссовок великому прыгуну в длину Джесси Уилльямсу. А через час к нам снова пришел человек, уже другой, и заявил, что это именно он Джесси Уилльямс, и он явился за своей парой бесплатных кроссовок. По сей день я не знаю, кто из них был настоящим, но мы не стали рисковать и осчастливили бесплатной парой Nike их обоих.

Шиповки еще не были достаточно хороши. Ни один финалист не пришел к финишу в наших шиповках, но многие спортсмены носили наши тренировочные модели, и около 25 % марафонцев бежали свою дистанцию в той или иной модели гоночных кроссовок Nike.

И, хотя никто из «наших» спортсменов не пробился в олимпийскую команду, они финишировали четвертыми, пятыми, шестыми и седьмыми. Учесть то короткое время, которое мы успели проработать на рынке спортивной обуви, мы были довольны таким результатом.

Но финалом была гонка, которой мы все ждали, – последняя гонка этого отбора, – 5 миль, которые бежали 22-летний Стив Префонтейн (он же Пре) из Орегонского университета и трехкратный олимпийский чемпион, 34-летний Джордж Янг. Это больше напоминало не гонку, а бой быков.

Как только прозвучал стартовый выстрел, Пре сорвался с места, Янг – сразу за ним. Янг оставался в шаге от Пре на протяжении 7 кругов, и с каждым кругом уровень громкости на трибунах стадиона Хейвард Филд нарастал.

И на последнем круге Пре оторвался от соперника на ярд. Затем на два, на три, и вот уже перед самой лентой он увеличил разрыв на десять ярдов. Под оглушительный рев болельщиков оба спортсмена побили национальный рекорд. Когда мы в тот день выходили со стадиона, мы решили быть как Пре: живучими и дерзкими. Мы поборемся. Он станет примером для нас, нашей путеводной звездой.