В «Бледном огне» путь к открытию, ожидающему как Шейда и Хэйзель, так и читателя, повторяет спираль, описанную Набоковым в его автобиографии¹. «Плюсы» Джона Шейда – спокойная уверенность в пробуждении на следующее утро, в жизни после смерти, в гармонии «божественных созвездий» – образуют первую, тезисную, дугу спирали. Вторая, антитезисная, негатив первой, соответствует убийству поэта и, как следствие, незавершенности его поэмы, превращению его жизни, трудов и смерти в жестокую пародию. Рассматривая в автобиографии шахматную задачу, Набоков описывает, как на ее антитезисной стадии подталкивает потенциального разгадчика-эксперта к «модному “передовому” решению». Та же уловка обнаруживает себя в романе «Бледный огонь» – в жестокой иронии, в метафизическом разоблачении, когда вся эта катавасия Градуса и Кинбота подрывает чувство вселенского порядка, присущее Шейду². На третьей дуге поэма движется от строки 999 к строке 1000, возносясь к своему началу благодаря потоку позитивной иронии, подсказывающему, что жизнь после смерти может синтезировать сияющий смысл даже из того, что кажется абсолютно бессмысленным. Изнутри жизни Шейда его вера в потустороннее ничем не оправдана. Но при взгляде извне или с той стороны, откуда теперь смотрит Шейд, сама хрупкость, само несовершенство смертного бытия говорят о щедрости замысла, лежащего в его основе.

Уверенность в том, что посредством своего искусства художник способен постичь скрытый замысел жизни и смерти, может оказаться либо совершенно необоснованной, либо полностью оправданной, причем гораздо в большей степени, чем художник мог вообразить. Набоков допускает, что его собственная уверенность, куда более крепкая, чем уверенность Шейда, может оказаться такой же необоснованной, какой представляется уверенность Шейда в момент его гибели. Однако сама возможность существования настолько завуалированного, сложного и поразительного замысла, как тот, которым пронизан роман «Бледный огонь», делает весьма вероятным то, что в основе нашего мира лежит строгий и непостижимый замысел.

Некоторые читатели все еще видят у Набокова лишь негативную иронию, способность безжалостно ставить на место, хладнокровно фиксировать разочарования, унижения и ужасы, что, с их точки зрения, демонстрирует его высокомерие и Schadenfreude[53]. Как свидетельствуют набоковские германы, гумберты, падуки и градусы, этого писателя нельзя обвинить в слепоте к мрачной стороне жизни. Однако те читатели, которые на этом останавливаются и думают, что Набоков тоже останавливается на этом, на этой модернистской иронии или постмодернистской abîme[54], упускают из виду его позитивную иронию и его стремление, уподобляясь, как ему кажется, самой жизни, охватить весь мрак и обратить его вспять в зеркале смерти. Поиск такой возможности отличает Набокова от других и заставляет его творить.