Повествования о призраках не новинка в истории литературы, но никто никогда не придавал им такого значения для своего творчества, не рассказывал их серьезнее и смешнее, чем Набоков. Никто до него не слагал повествований о призраках, в которых мертвые так много говорили бы живым или через живых, оставаясь при этом неуслышанными. И уж точно никто не писал – и даже придумать не мог бы – повествований о призраках, в которых призраки остаются невидимыми не только при первом чтении, но и зачастую при перечитывании. Набоков иронично усугубляет ситуацию, включая незамеченное послание из потустороннего мира в те самые слова, которыми персонаж отрицает возможность существования такого послания. На этой иронии строится рассказ «Сестры Вэйн», но, как мы убедились в предыдущей главе, она встречается и в «Бледном огне», в отрывке, который начинается словами Шейда: «И когда мы потеряли наше дитя, / Я знал, что не будет ничего: никакой самозваный / Дух не коснется клавиатуры сухого дерева, чтобы / Выстукать ее ласкательное имя», – и заканчивается элиотообразными отголосками неотвязно-зловещего ветра: «“Не спишь, так зажги и сыграй / Со мною в шахматы”. <…> “Мой связан конь. Как тут помочь?”» Однако в Комментарии эта ирония звучит в совершенно другой тональности.
Эта глава началась с перекличек, которые мы более или менее сознательно улавливаем уже на ранних стадиях постижения «Бледного огня», хотя и не можем объяснить их. Давайте закончим еще никем, похоже, не замеченными перекличками, содержащимися в одной, с виду проходной, сцене, где мимоходом обыгрываются темы последних двух глав настоящего исследования: источники «Бледного огня», общение между мертвыми и живыми, игра миров.
Какой бы художественно или философски сложной и строгой ни была метафизика, разрабатываемая Набоковым в «Бледном огне», она никогда не уводит слишком далеко от ощущения игры как основы вещного мира. Опечатка «fountain – mountain» обещает Шейду подтверждение его, в свою очередь многообещающего, обморочного видения, но когда все его надежды рушатся и оказывается, что судьба просто запутала следы, само признание этого факта приводит Шейда к «настоящему смыслу», ко «всей теме контрапункта». Вплетая сюжетную линию Градуса в ткань фантазий Кинбота, Шейд не может ожидать, что насмешливое обращение последнего с Градусом окажется куда менее милосердным и куда более смешным, чем фиаско с «фонтаном-горой». Однако даже когда Кинбот в свою очередь пускает убийцу по ложному следу, мы видим, что Шейд играет с бывшим соседом в игру миров, подавая ему знаки в тех строках Комментария, в которых Кинбот говорит о том, что его умерший друг вряд ли пошлет ему какой-нибудь знак.
Набоков обожал фокусников и подражал им с детских лет18 и знал, как отвлечь наше внимание от подсказок. В примечании к строке 286 Кинбот пишет: «Когда между двумя тайными агентами, принадлежащими к враждебным партиям, происходит поединок умов, то, если у одного таковой отсутствует, бой может быть забавным; но он скучен, если оба болваны. Я бросаю вызов кому угодно – пусть найдет в анналах заговоров и контрзаговоров что-либо более бессмысленное и скучное, чем сцена, занимающая конец этого добросовестного примечания» (286/206). Для опытного читателя Набокова это указание внимательно следить за его руками.
У Кинбота в Комментарии есть несколько перекличек с названием поэмы, а у Шейда в самой поэме – всего одна: «Розовый след реактивного самолета над пламенем заката» («Jet's pink trail above the sunset fire», строка 286). Снедаемый желанием быть признанным в качестве вдохновителя Шейда, Кинбот не замечает этой переклички, спеша сообщить, что, подобно Сибилле, чью отзывчивость и впечатлительность здесь воспевает Шейд, он «тоже часто обращал внимание <…> поэта на идиллическую красоту самолетов в вечернем небе». Затем следует молниеносный переход: «Кто бы мог угадать, что в тот же самый день (7 июля), когда Шейд записал эту искрящуюся строку (последнюю на двадцать третьей карточке), Градус, alias Дегрэ, перелетал из Копенгагена в Париж, завершив таким образом второй этап своего зловещего путешествия!» (286/202).
Следующая сцена описывает встречу Градуса с Освином Бретвитом, карлистом (сторонником Карла Ксаверия Возлюбленного), которому Градус, выполняя указание вышестоящих Теней, предлагает обменять фамильные бумаги семьи Бретвитов на возможность установить контакт с находящимся в бегах королем. Перед нами первая сцена, в которой Градус говорит, и поскольку Освин Бретвит умрет на операционном столе через день после этой сцены, «свидетельство» Кинбота о произошедшем должно полностью исходить от Градуса. Описывая эту сцену, Кинбот исходит сарказмом насчет «точного плана Теней» (286/202). В сцене настойчиво слышны отголоски шахматной задачи, но какой-то бестолковой. Шахматные задачи – страсть Бретвита, само его имя означает «шахматный ум» (см. 286/209; от нем. Schachbrett, шахматная доска, и англ. wit, ум), а его двоюродные дядя и брат, чьи бумаги обещаны ему Градусом, носят имена Зуле и Ферц, что означает, согласно Указателю имен, «шахматная ладья» и «ферзь».
Устроив западню, Кинбот возносит хвалы Освину Бретвиту:
Через блестящий рифленый океан я приветствую мужественного Бретвита! Пусть на мгновение покажутся его рука и моя в крепком трансатлантическом пожатии над золотой гралицей эмблематического солнца. Пусть никакая страховая фирма или авиационная компания не использует этой виньетки в качестве рекламного герба на глянцевитой странице журнала под изображением отставного дельца, ошеломленного и польщенного на цветной фотографии видом закуски, которую предлагает ему стюардесса вместе со всем прочим, что она может дать; лучше пусть это возвышенное рукопожатие будет принято нашим циничным веком неистового гетеросексуализма как последний, но долговечный символ мужества и самоотвержения. Как горячо мечталось, что подобный же символ, но в словесной форме, осенит поэму другого умершего друга, – но этому не суждено было случиться… Тщетно было искать в «Бледном огне» (воистину бледном!) тепла моей руки, сжимающей твою руку, бедный Шейд! (286/205)
«Воистину бледном!» Сам того не зная, Кинбот язвит насчет названия поэмы в примечании к строке, которая содержит единственную перекличку с названием («след реактивного самолета над пламенем заката»). Хвала Бретвиту, обращенная «через блестящий рифленый океан», рукопожатие «над золотой гралицей эмблематического солнца» тоже перекликаются (и снова без ведома Кинбота, поскольку он не знает первоисточника) с образом ломаных отражений, которыми завершается речь Тимона Афинского о порочном круге воровства. Для контраста со своим символом возвышенной мужской дружбы, «крепким трансатлантическим пожатием», Кинбот использует «неистово» гетеросексуальную рекламу авиакомпании, что снова напоминает о «следе реактивного самолета над пламенем заката». И наконец, обращаясь к покойному Шейду, Кинбот печалится о том, что подобного символа мужской дружбы нет в «Бледном огне».
Тем не менее у нас есть веские основания полагать, что символ этот есть, что все отголоски, которые Кинбот не улавливает, показывают нам Шейда в каком-то смысле протягивающим руку своему комментатору, позволяющим ему украсть «Бледный огонь» и добыть из поэмы столько света, сколько тот в состоянии извлечь оттуда на протяжении своего Комментария. Шейд хотел «играть в игру миров, производя пешки / В единорогов из кости слоновой и в фавнов из эбена» (строки 819–820), и именно в этом шахматном примечании он делает свои самые игривые и изощренные ходы. Хотя один из Теней, барон А., надеясь выйти на короля с помощью семейной переписки Бретвитов, совершает просчет (письма невыносимо скучны, уже публиковались, и это даже не оригиналы, а писарские копии), само имя барона дает Шейду, этому мастеру контрапункта, возможность сделать ключевой ход. Поскольку статьей об этом самом «А., бароне, Освине Аффенпине, последнем бароне Аффском19, мелком предателе» открывается Указатель имен – а как же иначе, с таким-то именем! – положение этой земблянской Тени соответствует положению первой строки поэмы так же, как излишняя краткость, почти что оборванность последней статьи Указателя («Zembla, a distant northern land»[52]) соответствует оборванности последнего двустишия20.
Когда выясняется, что письма бесполезны, Градус в разговоре с Бретвитом пытается окольным путем разузнать, как добраться до короля. И тут Бретвита осеняет: «Какая тупость с моей стороны! Он же один из наших!» Поскольку карлистскому агенту, открывающему себя старшему по рангу, предписано делать знак, «соответствующий букве “Х” (первая буква имени “Ксаверий” по-земблянски) в одноручном алфавите глухих» (стр. 208), левая рука Бретвита невольно начинает «подсказывать» Градусу этот знак. «В тех нескольких случаях, когда он был подан Бретвиту, откровению предшествовал для него миг напряженного ожидания – скорее прореха во времени, чем действительная пауза – нечто вроде того, что врачи называют “аурой”, странное ощущение одновременно напряженности и нереальности, одновременно жара и холода неизъяснимого раздражения, пронизывающего всю нервную систему перед припадком. И на сей раз Бретвит почувствовал, как магическое вино ударяет ему в голову». Эти «прореха во времени» и «аура» напоминают как детские припадки Шейда, так и его взрослый опыт смерти – моменты, казавшиеся ему исполненными некоего неопределенного обещания, – но и здесь ничего не оказывается проясненным:
«Хорошо, я готов. Подайте знак», – сказал он жадно.
Градус, решившись рискнуть, взглянул на лежавшую на коленях Бретвита руку – незаметно для своего хозяина она, казалось, ручным шепотом подсказывала Градусу. Он попытался повторить то, что она изо всех сил старалась внушить ему, – всего лишь рудименты нужного знака.
«Нет-нет, – сказал Бретвит, снисходительно улыбаясь жесту неловкого новичка. – Другой рукой, друг мой. Вы же знаете, Его Величество левша».
Градус попытался опять, – но, подобно изгнанной марионетке, пугливый маленький суфлер исчез. По-бараньи уставившись на свои пять ставших чужими обрубков, Градус проделал движение неумелого, полупарализованного тенеписца и, наконец, неуверенно изобразил V – знак победы. Улыбка Бретвита начала блекнуть (286/209).
Кинбот отчаялся получить от Шейда какой-нибудь знак, подтверждающий их дружбу; Бретвит хочет получить от Градуса знак карлистов, но, несмотря на подсказку, так его и не получает. Однако и «тенеписец», и «V – знак победы» подсказывают, что провал Градуса может быть прочитан по-другому – как знак того, что тень Шейда вписывает себя в текст, утверждая свою потустороннюю победу: даже если Кинбот и не в состоянии расшифровать это сообщение, даже если Шейд знает, что Кинбот не выдержит этого испытания, он все-таки посылает сигналы с помощью тех ходов, которые заставляет делать Градуса.
Полтергейст тетушки Мод и его предзнаменования в «Зачарованном амбаре» лишь тревожат и озадачивают. Хэйзель тоже понимает, что излишне прямолинейные попытки подать отцу сигнал о своем существовании – как в том случае, когда она заставляет Кинбота повторить некоторые из ее «зеркальных слов», – лишь настораживают и печалят его. Избирая косвенный путь Кинботовой «страны отражений», Хэйзель может сообщить Шейду намного больше, даже если ему и останется неизвестен истинный источник его неслыханного вдохновения. Для Шейда, с его куда более сильным воображением, линия Градуса оказывается способом создать проникновенную фугу перекличек, сигнализирующую о его присутствии, способом передать такое послание из загробного мира, которое ему самому хотелось бы получить при жизни. Редкий эгоист, Кинбот комично не замечает даже самые игривые и заостренно-личные из таких перекличек, но именно через него дают о себе знать навязчивые намеки, преследующие нас с первых страниц «Бледного огня». Долгое время они просто преследуют нас, заставляя приглядеться к ним. Если мы так и поступаем, – занимая к тому же позицию внешнего наблюдателя, – то в конце концов получаем возможность расшифровать сигналы, которые Шейд подает нам в Комментарии как с помощью недвусмысленного контрапункта, так и с помощью, казалось бы, случайных оговорок.