Вводя после своей гибели линию Градуса в земблянское повествование Кинбота, Шейд получает возможность написать строку 1000 поэмы, расширив смысловое поле строки 1 едва ли не до бесконечности и придав своему труду новое значение. Но нет ли другой причины, по которой Шейд мог бы захотеть заставить воображение Кинбота ввести линию Градуса?

На одном уровне вмешательство Шейда отражает его прижизненную доброту. Кинбот верил в свои особые отношения с поэтом только потому, что тот терпел общество своего эксцентричного, докучливого соседа-мегаломана, выслушивал его, прерывал напряженную работу над поэмой, чтобы прогуляться с дошедшим до крайности собеседником, в чьих фантазиях разглядел и отчаяние, и творческое начало (629/274). Однако при всей своей доброте Шейд не смог бы сочинить поэму по прихоти Кинбота: чужими мольбами вдохновение не призвать. Шейд должен был сочинить поэму по личным причинам, хотя сейчас он видит, что и его творение несет на себе отпечаток потустороннего влияния. Теперь, когда Шейд извне помогает Кинботу с историей Градуса, непосредственный доступ к его сознанию позволяет поэту оценить всю глубину отчаяния бывшего соседа и как-то оправдать тот факт, что поэма, которую тот ждал весь июль, оказалась совсем не эпосом «Solus Rex». Удовлетворяя постоянную потребность Кинбота быть в центре внимания, предъявляя ему новые «доказательства» его исключительности, открывая способ наконец связать Земблю с поэмой и задним числом интегрировать земблянские элементы в саму структуру «Бледного огня», Шейд некоторое время удерживает Кинбота от самоубийства, не просто открывая ему способ соотнесения Зембли с написанной Шейдом поэмой, которая никак не могла стать отражением Зембли до гибели поэта, но и наделяя его способом ретроспективной интеграции земблянского элемента в процесс непосредственного сочинения «Бледного огня».

Приводя в движение воображение Кинбота, Шейд, подобно Хэйзель, не затрагивает его душу – иными словами, он может работать только с тем материалом, что имеется в его распоряжении: с маниакальной жаждой внимания и восхищения Кинбота, которых он не заслуживает, в глубине души сознавая это, а также с его манией преследования и манерой выражаться элегантной прозой при полном отсутствии поэтических способностей. Благодаря склонности Кинбота видеть себя центром вселенной, Шейд может развить тему Градуса, может превратить своего убийцу Грея в таинственного земблянского ассасина. Шейд, подобно Хэйзель, не ввергает Кинбота в безумие (тот уже безумен), но дает ему, – по крайней мере, пока он пишет Комментарий, – ощущение контроля над происходящим, над теми силами, что, как ему кажется, преследуют его. Только дописав последнее примечание и рассказав о смерти Градуса, Кинбот вновь ощущает острую тревогу, от которой был избавлен на протяжении нескольких месяцев.

Позволяя Кинботовой Зембле развиваться своим путем с помощью тщательно выверенного контрапункта, связывающего линию Градуса с работой над поэмой, Шейд помогает испытывающему священный трепет перед ним как художником Кинботу тоже стать художником в меру его способностей и придать как можно более отчетливую форму своим маниям. Таким образом Шейд выражает благодарность Кинботу за то, что тот сумел оценить контрапунктный аспект его искусства, – как в «Сестрах Вэйн» восхищение рассказчика проработкой деталей в рисунках Цинтии определяет способ, которым сестры доводят его до того места, где он узнает о смерти Цинтии. Сопровождая Кинбота в его работе над Комментарием, Шейд, ко всему прочему, одаривает своего бывшего соседа приятельством куда более близким, чем то, которое могло возникнуть между ними при жизни.

Помогая Кинботу оформить линию Градуса и вплести ее в Комментарий, Шейд также получает возможность отточить собственное искусство и поднять его на новый уровень. Из хаоса, в котором Комментарий грозит потопить поэму, Шейд извлекает порядок, форму, нарастающее напряжение вопреки маниакальной импульсивности Кинбота. Шейд подтверждает существование «темы контрапункта», взаимодействия жизни и смерти, которое ощущал всегда, и сам присоединяется к «игре миров», выводя Градуса на передний план. По ту сторону зеркального стекла Шейд гораздо глубже чувствует «упоительные сочетания», скрытые за предметами, гораздо отчетливее видит, что его жизнь и искусство были сформированы извне и смогли достичь своего идеального завершения только в его смерти.