За узорами, аллюзиями и рифмами поэмы «Бледный огонь» кроется личная и поэтическая мотивация самого Шейда. «Звено-зерно», объединяющее свиристеля со всеми отзвуками слов «slain» и «windowpane», дает Шейду ту самую текстуру, которая, как он чувствует, позволяет тексту поэмы быть не просто описанием, но и воплощением того таинственного замысла, который Шейд обнаруживает в мире. В строках об «игре миров» Шейд принимает решение найти «какой-то / Связующий узор в игре», и делает он это, показывая, что наличие узора не умаляет трогательности игры. Но когда он говорит: «Не важно было, кто они. Ни звука, / Ни беглого луча не доходило из их затейливой / Обители», – у нас уже есть основание считать, что важно именно это и что Хэйзель причастна к плетению отцовских узоров.

По словам Шейда, год спустя после смерти Хэйзель он не ожидал, что какой-нибудь «самозваный дух» «встанет грациозно, чтобы нас / Приветствовать в темном саду, близ карии», но строки, следующие за этими, перечисляют ночные звуки, которые тревожат память родителей Хэйзель. С нашей точки зрения, можно допустить, что к этому моменту Хэйзель уже пытается установить контакт с родителями, и ее звук уже есть в шуме беспокойной ночи, и что еще год спустя, когда Шейд будет вспоминать ночь, он напишет: «“There – again.” / “It is a tendril fingering the pane”» («“Вот опять. В углу.” / “Это усик веточки скребет по стеклу”»), – именно Хэйзель подскажет ему перекличку с «Партией в шахматы» и отзвук рифмы на «again», произнесенного как «a gain». Именно Хэйзель провоцирует беседу между ее родителями – как тогда, еще живая, в отрывке, вращающемся вокруг «Четырех квартетов», где впервые звучит странная рифма на «a gain».

Может даже показаться, что именно изобретательная Хэйзель, а не какой-то «самозваный дух», выкрикивающий ее уменьшительное имя, вводит своего рода личную подпись в два ключевых земблянских эпизода, которые, в свою очередь, окажут влияние на ее отца. Сначала она создает наслоение шахматных тем в эпизоде с туннелем, перемежая разыгрываемую ее родителями шахматную партию с «Партией в шахматы» Элиота, причем делает это после того, как Элиот уже прочно ассоциируется с ней самой («grimpen», «sempiternal», «chtonic») и с разделяющим ее мысли Кинботом²⁴. Не менее отчетливая перекличка с «Лесным царем» напоминает нам о бегстве Чарльза II через горы, когда венценосный беглец твердит строки Гёте²⁵, и целой группе образов – отвергнутая королем Гарх, озеро, красное отражение в голубой воде, зловещий «alfear», – каждый из которых будет напоминать о Хэйзель, покинутой в последний вечер ее жизни²⁶.

Эти эпизоды, которые Кинбот пытается навязать Шейду в надежде на то, что тот напишет героическую поэму «Solus Rex», вызывают к жизни «Бледный огонь». Посредством эпизода с туннелем (детским предвкушением побега, который будет совершен взрослым), полного намеков на спуск в преисподнюю, Хэйзель заставляет отца связать его детские припадки, описание которых обрамлено рифмами «pain – a gain» и «pains – remains», с его столкновениями со смертью во взрослой жизни и образом свиристеля, погибшего, но продолжающего свой полет в отраженном небе, между повторяющимися рифмами «slain – windowpane».

Посредством эпизода с побегом через горы Хэйзель, очевидно, удается снабдить отца всеми составляющими образа, которым открывается поэма, который сам Шейд намеренно связывает с вечером ее самоубийства и происхождение которого не может установить. Как Шейд представляет себя свиристелем, убитым ложной лазурью, но каким-то образом продолжающим жить, лететь в отраженном небе, так и Кинбот представляет себя пересекающим горы: сперва, после расставания с Гарх, он содрогается от страха, увидев отраженное озером «темно-голубое» небо и обманчивое красное пятно, но потом, минуя перевал, ощущает радостное опьянение и предчувствие свободы, которая ждет его в земблянской синеве. Утро начинается с того, что «сам воздух [кажется] окрашенным и глазированным (glazed)»; король приближается к «прозрачно-индиговому раствору» (tintarron, «драгоценное стекло, окрашенное в темно-синий цвет»; см. Указатель) горного озера; на перевале он обращает свой взор к северу, к «конечной синеве» и «нежной дымке (haze)», перед тем как спуститься к заливу с его «палящим сводом (arching blaze)» (149/167). «Связующий узор» этих созвучий на «–aze», равно как и настойчивая синева неба и озера, отсылают как назад к Хэйзель (Hazel), так и вперед к «azure in the windowpane» («лазури оконного стекла»).

Кинбот навязывает Шейду эпизод с туннелем – и историю «solus rex» как таковую – с особой настойчивостью. Однако назойливость Кинбота вместо того, чтобы подвигуть Шейда на поэму, в которой этот эпизод занял бы особое место, порождает в сознании Шейда идею поэмы, суммирующей собственные, охватывающие всю его жизнь, попытки исследовать потайной ход, ведущий к смерти, – начиная с детских припадков. Шейд заводит речь об этих припадках со странной рифмы «pain – a-gain», англизированной без какой бы то ни было необходимости отклонения от американской нормы произношения слова «again». Эти рифмуемые слоги повторятся еще только один раз в строках «“There – again.” / “It is a tendril fingering the pane”» («“Вот опять. В углу.” / “Это усик веточки скребет по стеклу”») того фрагмента, в котором рифмовка, элиотовский подтекст, игра в шахматы перекликаются и с Хэйзель, и с нагруженным шахматными аллюзиями эпизодом побега, в то время как слово «pane» перекликается с образом, открывающим поэму.

«Боль» Хэйзель («pain»; строка 351) привела ее к ранней смерти. «Недуг» ее отца, «сопутствовавший росту» («growing pains», строка 165), перенесенные им в детстве припадки положили начало его исследованиям загадки смерти. Трансформируя свою боль в грезу Кинбота, полную сперва паники, а потом чувства избавления, когда король преодолевает горы и спускается в «палящую» синеву, Хэйзель заставляет отца вспомнить его детские страдания и помогает ему создать яркий образ свиристеля в лазури стекла. Без всякой зависимости от Кинбота Хэйзель преображает свою былую боль (pain) в нежданное обретение (gain).

В Зембле, «стране отражений», королева Диза – не только тревожный, перевернутый образ Сибиллы Шейд (Диза столь же грубо отвергнута ее мужем, сколь Сибилла горячо любима своим), но, на более глубоком уровне, – той Хэйзель, которая теперь, в качестве «красного адмирала», стала своего рода отражением своей матери. Диза, «герцогиня Больстонская, из Великой Боли и Стона», – это эхо, точнее, росток той Хэйзель, которая «улыбалась очень редко, и только / В знак боли. <…> с ожесточением / Критиковала / <…> и стонала» (строки 350–355). Муки Дизы, отвергнутой Чарльзом II, – всего лишь глубоко трогательная мечта внутри фантазии, но они отражают страдания отверженной Хэйзель. Однако Хэйзель способна вдохновить Кинбота и на комический образ отвергнутой женщины – Флёр де Файлер. За гранью смерти Хэйзель улыбается куда чаще, чем при жизни, излучая мощную творческую энергию, преображающую боль ее былых страданий в образы, досягающие не только до Зембли Кинбота, но и до Аппалачии ее отца. Играя с болью (pain) за стеклом (pane) смерти, она вновь и вновь превращает боль в обретение (transforms it again and again into gain).