Впрочем, слова Кинбота «в такие минуты Господь был с ним» заставляют задержаться на себе. Если Хэйзель способствует становлению земблянской фантазии в сознании Кинбота, помогая тем самым своему отцу создавать «Бледный огонь», то на какой стадии ее влияние заканчивается? Мир, в котором действует ее дух, ей не подвластен. Она, разумеется, не может предотвратить убийство своего отца, но, подобно тетушке Мод с ее «пада ата <…> улок», Хэйзель, по всей видимости, знает о нем заранее, как – тоже подобно Мод, которая за три года до трагедии упомянула «аталанту» в тексте своего предупреждения, – знает и том, что окажется рядом с отцом в момент его гибели. Если дух Хэйзель вдохновляет Шейда на написание «Природы электричества» и посредством цифры 999 указывает на себя как на «старого друга», «столь ярко светящего сквозь зеленое дерево», если она является радостной бабочкой, порхающей вокруг лаврового куста вскоре после того, как ее отец заканчивает 999-ю строку поэмы, она должна обладать способностью провидеть будущее во всех подробностях, должна предвидеть, что Шейд не закончит поэму, но при этом играет в высшей степени творческую, в высшей степени индивидуальную роль в его судьбе.

Когда в Песни Второй Хэйзель просит родителей разъяснить ей значение трудных слов в поэтическом тексте, который, как мы теперь знаем, является «Четырьмя квартетами» Элиота, Шейд говорит: «Неважно, чтó она тогда читала / (какие-то фальшивые новейшие стихи, названные / В курсе английской литературы документом / “Ангáже и захватывающим”…» Для Шейда важно,

Этот «триптих или трехактная пьеса» странным образом перекликается с примечанием к эпизоду с «Зачарованным амбаром», также представляющему собой трехактную драму, в которой на каждую ночь, проведенную Хэйзель в амбаре, отводится по одному акту и которая заканчивается пьеской, разыгранной тремя актерами. В обеих сценах даны редкие примеры общения Хэйзель с родителями, причем память об одной из этих сцен Шейд бережет как драгоценность, а о другой старается не вспоминать. Словно бы в память о первом из этих «триптихов или трехактных пьес» и как будто бы в опровержение нестройного хода и диссонирующего финала второго из них («Жизнь безнадежна, загробная жизнь бессердечна»), Хэйзель одаряет своего отца поэмой, которая сможет превзойти «Четыре квартета», поэмой, у истока которой стоит квартет куда более счастливых, чем она сама, дочерей, тех, чей «конец» в их «начале» («A» следует за «B», которая следует за «C», которая следует за «D»), чьи фотографии в шкафу порождают как Альфину, Бленду, Чарльза и Дизу, так и эпизод с туннелем, который, в свою очередь, подвигает отца Хэйзель на написание его собственных «четырех песней», ведь именно таков подзаголовок поэмы.

Хэйзель тонет в озере Омега, но словно бы в подтверждение того, что смерть не последняя буква жизни, с помощью своих бабки и деда она превращает Альфину Гольдсворт в Альфина Туманного, а Альфина в образе свиристеля вводит, в свою очередь, во вступительную строку поэмы Шейда. Хэйзель не может вызвать сердечный приступ у своего отца, или способствовать явно случайному совпадению его предсмертного видения с видением госпожи З., или заставить сумасшедшего иностранца поселиться по соседству с Шейдами, но из этих событий она может творить «узор / Случайностей и возможностей».

С помощью прямого, но постепенно все более усложняющегося образа, которым открывается поэма «Бледный огонь», Шейд проецирует свое «я» за грань смерти, размышляя о своих начале и конце, о конце родителей, давших ему начало, о конце его дочери, которая, как он надеялся, продолжит его род. В финале поэмы Шейд запечатлевает тихую гармонию вечернего часа, будучи уверенным в том, что она говорит о куда более масштабной гармонии:

Однако даже Шейд не в состоянии разглядеть знаки того, что Хэйзель все еще рядом с ним, что форма именно подковы, форма заглавной буквы «омега» (Ω), служит свидетельством ее действенного присутствия в его жизни.

Хэйзель, находящаяся по ту сторону смерти, не способна управлять миром ее отца, но она все-таки может усложнять план, который обнаруживает в самом плетении реальности. Изобретая эпизод с туннелем для того, чтобы создать перекличку между ним и эпизодом в «Зачарованном амбаре», Хэйзель, так сказать, берется играть роль Ирис Ахт, заставляя Кинбота вообразить как то, что Ирис кончает жизнь самоубийством в 1888 году, так и то, что юный принц и его «драгоценнейший спутник» отмеривают 1888 шагов до двери ее «зеленой комнаты». В Песни Первой Шейд упоминает зависть, с которой он смотрел на «лемнискату», нарисованную шинами велосипеда на песке. «Лемниската» – это кривая, в форме цифры восемь или в форме песочных часов, которые Шейд упоминает за несколько строк до самой «лемнискаты». Если колбу песочных часов представить положенной на бок, она станет символом бесконечности, или «_∞».

Своим появлением в облике бабочки Vanessa Хэйзель как бы опровергает окончательность этого «и ты мертв», обращая песочные часы утекающего времени в бесконечность, как если бы крылья вечности позади и вечности впереди не смыкались бы над нами, а становились бы нашими и возносили бы нас. «Бледный огонь» резко обрывается на том моменте, когда Шейд погибает, не написав тысячную строку поэмы, как будто последняя строка, строка смерти, это пробел или тройной ноль, напоминающий о гибели Хэйзель в одном из трех сообщающихся озер, которые называются Омега, Озеро и Зеро. Нет, как будто говорит Хэйзель этим повторяющимся в фантазии Кинбота числом 1888, смерть не тройной ноль, а тройная восьмерка, тройная лемниската, вечность вечности вечности, все, чего мы не в состоянии достигнуть в жизни, невообразимо приумноженное.