Кинбот не имеет ни малейшего понятия о том, что своими величественными видениями Зембли он обязан чему-то еще, кроме своего прошлого, хотя сам он ни на минуту не сомневается в том, что именно его Зембля стимулировала воображение Шейда. Он сравнивает свое воспоминание о земблянском пасторе, преображенном вспышкой благодати, с тем впечатлением, которое производил на него Шейд, работающий над «Бледным огнем» в сходном состоянии озарения:

Однажды, три десятилетия назад, в моей нежной и страшной юности, мне довелось увидеть человека в момент соприкосновения с Богом. Я забрел на так называемую Площадку Роз позади Герцогской часовни в моей родной Онхаве, во время перерыва в репетиции гимнов. Пока я там валандался, поочередно поднимая и охлаждая мои голые икры о гладкую колонну, до меня доносились отдаленные мелодичные голоса, сливавшиеся с приглушенным мальчишеским весельем, к которому мне мешала присоединиться какая-то случайная обида, ревнивая досада на одного из мальчиков. Звук быстрых шагов заставил меня поднять угрюмый взгляд от мелкой мозаики площадки – реалистичных розовых лепестков, высеченных из родштейна, и крупных, почти ощутимых шипов из зеленого мрамора. В эти розы и шипы вступила черная тень: высокий, бледный молодой пастор, длинноносый и темноволосый, которого я встречал раза два, вышел из ризницы и остановился посреди двора. Виноватое отвращение кривило его тонкие губы. Он был в очках. Его сжатые кулаки, казалось, стискивали невидимые прутья тюремной решетки. Но нет предела той мере благодати, которую способен воспринять человек. Внезапно лицо его приобрело выражение восторга и благоговения. Я никогда еще не видел такого пламенного блаженства, но мне довелось уловить нечто столь же великолепное, ту же духовную силу, то же божественное прозрение теперь, в иной земле, отраженное на грубо вылепленном и некрасивом лице старого Джона Шейда. Как рад я был, что мои бдения в продолжение всей весны подготовили меня к наблюдению за ним в часы его волшебных летних трудов! Я изучил досконально, где и когда находить наиболее подходящие пункты, откуда следовать по контуру его вдохновения. <…> иной раз, когда поэт шагал взад и вперед по лужку, или присаживался на мгновение на скамейку в конце его, или останавливался под своей любимой карией, мне удавалось разглядеть выражение страстного интереса, восторга и благоговения, с которыми он следил за облекающимися в слова образами в своем сознании, и я знал, что как бы ни отрицал этого мой друг-агностик, в такие минуты Господь был с ним (47–48/101–103).

Кинбот, как уже случалось, снова ставит все с ног на голову. Сочетание красного и зеленого – впервые в «Бледном огне» эти два цвета встречаются вместе – отсылает здесь к самому яркому примеру появления этого мотива: на полпути между двумя зелеными комнатами король понимает, что одет во все красное. Волна экзальтации в эпизоде с туннелем, вспоминаемые Кинботом «такты невероятно богатой, глубокой, полнозвучной музыки (авторство и физический источник которой ему никогда не удалось установить)» и «хорошенький паж, который наклонился, чтобы смахнуть розовый лепесток со скамеечки под его ногами» (130/154), перекликаются с земблянской сценой, в которой Кинбот находит аналогию для состояния вдохновения Шейда, словно эта перекличка должна подтверждать, что эпизод с туннелем действительно напомнил Шейду о том, как ему самому удавалось избежать смерти. Однако кария, под которой Шейд останавливается и которую он неизменно ассоциирует со своей дочерью, с бабочками, меняющими окраску, с тенями и призраками, снова указывает на какой-то другой источник вдохновения Шейда, нежели тот, который Кинбот столь уверенно ему приписывает.