«Я был тенью свиристеля, убитого / Ложной лазурью оконного стекла», – пишет Шейд и, проецируя свое «я» за грань смерти, думает при этом о дочери; позже он изобразит Хэйзель в вечер ее смерти, брошенную, оказавшуюся один на один со своим унижением, стоящую перед «лазурным входом», чье отражение в лужах мостовой перечеркнуто неоном рекламы. Хэйзель, которая, по всей видимости, в куда большей степени, чем родители Кинбота-короля, ответственна за то, какой облик принимает Зембля в сознании последнего, заставляет своего отца написать его поэму и делает это посредством тех усилий, которые Кинбот прилагает для того, чтобы побудить Шейда переложить стихами свои земблянские фантазии. Она использует воображаемую жизнь Кинбота, чтобы вдохновить Шейда на рассказ о своей реальной жизни.

Гуляя в лесу неподалеку от Дальвича, Браунинг, как мы помним, представил себе некоего человека, «одиноко проходящего по жизни», но при этом оказывающего глубокое влияние на жизнь других людей, и рассказал о таком человеке в стихотворной драме «Пиппа проходит мимо». Шейд живет на Дальвичском шоссе и находится под глубоким потусторонним влиянием одинокой Хэйзель, связанной – что следует из примечания о «Зачарованном амбаре» – как с Пиппой, так и с Психеей-бабочкой из драмы Браунинга.

Когда Кинбот убеждает Шейда приняться за поэму о Чарльзе II, он уделяет особое внимание эпизоду с туннелем. Этот эпизод содержит в своем развитии ощутимую внутреннюю эмфазу: и у мальчика, а потом – мужчины, идущего по туннелю, и у следующих за ними читателей возникает сильное предчувствие великого открытия. Ощущение это возникает и от шахматной задачи типа «solus rex», по принципу которой строится история побега, и в самом возбужденном ожидании освобождения, и в настойчивых намеках на путь из преисподней: электрический фонарик короля и «тусклый свет» призрака Олега, напоминающих карманный фонарик Хэйзель и «кружок бледного огня» из истории о «Зачарованном амбаре». Эпизод с туннелем заканчивается, когда Чарльз II входит в Королевский театр посреди представления; рассказ о «Зачарованном амбаре» закрывается миниатюрной пьесой Кинбота.

Кинбот рассказывает о приключении в туннеле живо, захватывающе, и хотя Шейд не собирается передавать этот рассказ стихами, история Кинбота тем не менее не может не расшевелить что-то в его памяти. Рассказ сперва о ребенке, который ищет игрушки, а попадает в туннель, напоминающий путь в преисподнюю, а потом – о взрослом, совершающем побег по этому туннелю, должен подстегнуть воображение Шейда, должен напомнить ему и о его детских припадках, первый из которых случился с ним, когда он искал игрушку и сам вдруг стал забавой «игривой смерти», и о его взрослых попытках проникнуть глубже в «странный мир» смерти после сердечного приступа.

В своем примечании к строке 130 (эпизод с туннелем) Кинбот сообщает:

За строкой 130 в черновике следуют четыре стиха, которые Шейд отверг ради продолжения чистового экземпляра (строки 131 и т. д.). Вот это отвергнутое начало:

Как дети в старом замке, разбирая

В чулане маски и зверей, играя,

Находят вдруг за дверью раздвижной

(Четыре слова тщательно вычеркнуто) …ход потайной.

Это сравнение остается висеть в воздухе. Можно предположить, что наш поэт собирался связать его с рассказом о том, как он наткнулся на какую-то таинственную правду во время обморочных припадков своего отрочества. Не могу сказать, как мне жаль, что он отбросил эти строки. Мне это жаль не только из-за присущей им значительной прелести, но также и потому, что заключенный в них образ был навеян Шейду чем-то, что дал ему я. Я уже упоминал в этих примечаниях о приключениях Карла Ксаверия, последнего короля Зембли, и о живом интересе, проявленном моим другом к тем многочисленным историям об этом короле, которые я ему рассказывал (135–136).

Как и во многих других случаях, заявления Кинбота о своем влиянии на Шейда надо понимать как раз наоборот. Он подделывает этот вариант, чтобы получить возможность ввести эпизод с туннелем: эти строки не были вдохновлены Кинботом, они принадлежат перу Кинбота, вынужденного прибегнуть к обреченной на провал подделке. С другой стороны, однако, нам кажется, что образ «какой-то таинственной правды», на которую Шейд наткнулся «во время обморочных припадков своего отрочества», был действительно оживлен в его сознании попытками Кинбота навязать ему этот эпизод.

На протяжении центрального для всей земблянской саги рассказа о туннеле мы испытываем странное ощущение, что кто-то играет в игру миров: здесь и конструкция самого эпизода, заданная шахматной задачей типа «solux rex», и Кэмпбель с Бошаном, проводящие за шахматной партией ровно столько времени, сколько требуется мальчикам, чтобы пройти туннель и вернуться, и солдаты, играющие в ландскнехт под окнами королевской темницы, перед тем как король входит в туннель во второй раз. Ощущение это достигает своего жутковатого апогея, когда король встречает в подземелье музея «безголовую статую Меркурия, проводника душ в преисподнюю, и треснувший кратер с двумя черными фигурами, играющими в кости под черной пальмой» (130/154–155). Это мрачное явление удивительным образом перекликается с центральным эпизодом поэмы Шейда, в котором он упоминает «игру в игру миров» после своего второго визита в «странный мир» смерти.

Вспоминая свое детство, Шейд говорит, что он был слишком неуклюжим ребенком, чтобы обзавестись друзьями, хотя —

Шейд играет с другими мальчиками только во сне и завидует чуду «лемнискаты, отпечатанной / На влажном песке», а эпизод в туннеле содержит яркую сцену детской игры, сцену, к которой Кинбот с радостью возвращается, когда видит, что «запомнившаяся россыпь цветного песка хранила тридцатилетний отпечаток узорной подошвы Олегова башмака». Во Втором издании Уэбстеровского словаря за объяснением термина «лемниската», которое воспроизводит Кинбот, явно ничего не понимая («рациональная бициркулярная кривая четвертой степени»), следует изображение лежащей на боку цифры восемь. Присутствием этой цифры отмечен весь эпизод с туннелем: Ирис Ахт, умершая в 1888 году, чей портрет висит над входом в чулан и чья артистическая уборная находится на расстоянии 1888 ярдов от этого входа, согласно показаниям педометра мальчиков⁴. Как уже отмечалось выше, цифра восемь в этом эпизоде связана с его шахматной атмосферой⁵, перекликающейся с принятым Шейдом решением отыскать (после его второго исследования смертной бездны) «какой-то / Связующий узор в игре», подобно тем, кто играет «в игру миров», производя «пешки / В единорогов из кости слоновой и в фавнов из эбена».

Через весь эпизод с туннелем также настойчиво проходит шекспировская тема: «издание “Тимона Афинского” форматом в 32 долю листа, переведенного на земблянский его дядей Конмалем» (130/144), которое Чарльз находит ребенком; описание туннеля, проходящего под «поперечными улицами <…> Кориоланов переулок и Тимонова аллея» (130/146); экземпляр «Timon Afinsken», который Чарльз II прихватывает с собой в качестве талисмана; поиск автомобиля Одона в Кориолановом переулке и Тимоновой аллее. «Тимон Афинский», как мы помним, дает Шейду название поэмы, и можно даже подумать, что именно этот искусно рассказанный и столь богатый смыслами эпизод побудил Шейда к ее написанию.

Кинбот не просто уподобляет положение короля тому, что «составитель шахматных задач мог бы назвать “выжидательной-задачей-с-королем-в-углу”, типа solus rex»; с самого начала весь эпизод с туннелем в целом выглядит как загадка, настойчиво требующая от читателя безотлагательного разрешения. Для исследующих туннель мальчиков, для короля, намеревающегося с его помощью выйти на свободу, равно как для читателя, читающего роман впервые, загадка простая: куда ведет этот туннель? Ведет он, естественно, к артистической уборной любовницы Тургуса Третьего Ирис Ахт в Онхавском Королевском театре, и целый ряд ключевых деталей, подобных зеленому декору темницы короля и цифре 1888, могут быть постфактум истолкованы как указатели, направляющие нас к «зеленой комнате», где Ирис Ахт умерла в 1888 году. Однако для читателя, перечитывающего роман, на передний план выступают другие загадки, поскольку сложность вопросов, которые вытекают из эпизода с туннелем, достигает такого уровня, что эпизод этот начинает казаться ключом ко всей книге, хотя мы и не понимаем почему. Почему именно в этом эпизоде так высока концентрация шахматной образности, почему он так искрится электричеством, почему в нем столько намеков на потустороннее, столько шекспировских отголосков, почему так настойчиво проведен мотив сочетания красного и зеленого цветов, почему так часто повторяется цифра восемь, почему так много следов замысла?

Возможно, самый глубокий ответ на эти «почему» связан с самым неожиданным комическим моментом эпизода – когда король, закрыв за собой ведущую в туннель потайную дверь, включает свет и обнаруживает, что одет во все красное. Как мы убедились, король «страны отражений» становится в каком-то смысле Красным Королем из «Алисы в Зазеркалье», а также его одеяние на пути к двери в комнату Ирис Ахт напоминает бабочку Apatura iris, «радужницу большую ивовую» (англ. Purple Emperor), которую отличает броская окраска как верхней, так и нижней стороны крыльев. И Красный Король, и «фиолетовый император» указывают на погибшую девушку, которая любила зеркальные слова, а теперь стала бабочкой «красный адмирал» и, подобно Алисе, видит во сне своего Красного Короля.

За год до того, как Кинбот поселился в Нью-Уае, Хэйзель явилась своему отцу в виде бабочки Vanessa и вдохновила его на написание стихотворения для журнала «Денди и Бабочка», которое искрится электричеством, говорит о потустороннем, содержит цифру 999 и пронизано шекспировскими отсветами. По всей видимости, сейчас Хэйзель достигла нового этапа в посмертной эволюции и смогла в сознании Кинбота претворить свои амбарные бдения, свое исследование смертной бездны, в метафору открытия и побега – земблянский эпизод с туннелем, побуждающий ее отца к написанию поэмы о его собственных исследованиях бездны, которым он посвятил всю жизнь.