Первый пространный фрагмент повествования о Зембле – первый как хронологически, так и в порядке чтения – встречается в примечании к слову «родители». В поэме, разумеется, под этим словом подразумеваются родители Шейда:

В примечании к этим строкам Кинбот сообщает несколько скудных подробностей о родителях Шейда, которые, скорее всего, почерпнуты из некролога, написанного профессором Хёрли, поскольку, хотя Шейд и жил в доме своих родителей, его сосед ими никогда не интересовался. Но зато Кинбот-комментатор спешит как можно скорее перейти к родителям принца Чарльза, будущего Чарльза II.

Читая абзац, в котором Кинбот описывает ту ночь, когда король узнал о скоропостижной смерти своей матери королевы Бленды, надо помнить о том, какое «неописуемое изумление» испытывает Кинбот при виде рукописи «Бледного огня»: «<…> как если бы мне сообщили, что светляки подают зашифрованные сигналы от имени заблудших духов». Прежде чем процитировать соответствующий отрывок, мне хотелось бы заручиться вашей сосредоточенностью. Я хочу выудить из этого отрывка нечто скрытое в его глубине, но не будем забывать и о набоковском мастерстве отделки поверхности, его способности вызывать в памяти воображаемый опыт. Перед нами первая сцена, действие которой происходит в Зембле, первые мгновения времени, прожитого Земблей; зримость, непредсказуемость и красота деталей этой сцены позволяют Зембле обрести реальность в нашем сознании, несмотря на всю нашу убежденность в том, что это фантазия Кинбота, несмотря на то, до какой степени его личный миф о побеге основан на множестве подобных полетов воображения. Карл Ксаверий только что вернулся с ночного бала, «в данном случае формально гетеросексуального сборища, весьма освежительного после предшествовавших ему забав» (71/120):

Около четырех утра, когда солнце осветило древесные верхушки и розовый конус Фальк-горы, король остановил свой мощный автомобиль у одного из дворцовых въездов. Воздух был так нежен, свет так поэтичен, что он и трое сопровождавших его друзей решили пройти пешком через липовую рощу остаток пути до Павлиньего павильона <…>. Какое-то странное чувство охватило всех четверых, пока они стояли под молодыми липами среди трафаретного ландшафта эскарпа и контрэскарпа, подкрепленных тенью и противоположной тенью. Отар, приятный и культурный молодой аристократ с огромным носом и редкими волосами, был с двумя любовницами, восемнадцатилетней Фифальдой (на которой он впоследствии женился) и семнадцатилетней Флёр (которую мы встретим в двух других примечаниях), дочерьми графини де Файлер, любимой фрейлины королевы. Поневоле задерживаешься на этой картине, как бывает, когда остановишься в удобном пункте времени и задним числом знаешь, что через минуту жизнь подвергнется полной перемене. Итак, там был Отар, озадаченно глядевший на дальние окна покоев королевы, и две девушки рядом, тонконогие, в переливчатых шалях, с порозовевшими кошачьими носиками, с зелеными сонными глазами, в сережках, ловивших и терявших солнечные отблески. Кругом были какие-то люди <…>. Крестьянка с небольшим пирогом, который сама испекла, без сомнения мать караульного, который еще не пришел сменить небритого темноволосого молодого nattdett (дитя ночи) в его скучной караульной будке, сидела на отроге горы, наблюдая с женским самозабвением за подобными светлякам свечами, переходившими из окна в окно <…>. Внезапно по крутой тропинке меж сиреневых кустов – кратчайшим путем от покоев королевы – бегом спустилась графиня, <…> и выложила новость (71/121–122).

Следует отметить, что «светляков» в английском оригинале Набоков называет «luciola» (от итальянского «lucciola»), синонимом английских «firefly» и «glow-worm».

В атмосфере фрагмента уже можно уловить что-то потустороннее – две страницы спустя Кинбот поведает нам, что Чарльз II испытывал «болезненный физический страх» перед призраком королевы Бленды. Стоит обратить внимание и на едва уловимый отголосок названия поэмы Шейда и ее шекспировского источника в сережках, «ловивших и терявших солнечные отблески» («earrings <…> catching and losing the fire of the sun»). Начиная с первой публикации романа читатели снова и снова открывают любопытную перекличку между названием «Бледный огонь» и «Гамлетом», пьесой, которую Набоков считал «возможно величайшим чудом мировой литературы»¹, – как если бы «Тимон Афинский» не был единственным источником этого названия². Никто не мог сказать, однако, была ли эта перекличка случайной или намеренной. Сейчас у нас есть доказательства того, что это результат изощренного замысла. Тень короля Гамлета, обращаясь к сыну, восклицает (выделим интересующие нас слова курсивом):

Призрачная атмосфера первой земблянской сцены, в которой принц некоей северной страны получает известие о смерти одного из своих родителей, час, предшествующий наступлению утра, «ловля и потеря солнечных отблесков», светляки – все эти детали не просто указывают на «Гамлета», на слова мертвого отца, обращенные к сыну, а сообщают, что в упоминании Кинботом «светляков, подающих зашифрованные сигналы от имени заблудших духов», мы имеем дело не только с художественным сравнением, а непонятым сигналом.

Король Альфин Туманный (Alfin the Vague) умер, когда Чарльзу было только три года, и в этом же возрасте потерял отца Шейд. Альфин был снедаем страстью к «механическим аппаратам» («passion for mechanical things»), и «совершенно особый моноплан “Бленда-IV”» оказывается для него «роковым»[40] (71/119), когда король врезается на нем в стену. Как отмечает в своем некрологе профессор Хёрли, «главной страстью» отца Шейда была орнитология, «в его честь была названа птица – Bombycilla Shadei (нужно, разумеется, shadei)» (71/115). Особого внимания заслуживает мастерство, с каким Набоков сообщает нам важную информацию фрагментарно. Подавляющее большинство читателей не сможет связать латинское родовое название птицы со свиристелевыми, а педантичная придирка Кинбота к заглавной букве отвлекает наше внимание, уменьшая визуальное сходство названия с фамилией Shade. За десять строк до конца англоязычного Указателя имен Набоков предлагает внимательному читателю необходимую подсказку: «СВИРИСТЕЛЬ, птица из рода Bombycilla, 1–4, 131, 1000; Bombycilla shadei, 71; интересная ассоциация, понятая с опозданием». Если мы соотнесем птицу Bombycilla shadei с поэмой, то поймем, что хотя Шейд, подобно Чарльзу II, мог бы называть своего отца «Туманным» («the Vague»), он тем не менее думает именно о нем, о своем начале, когда в первой строке поэмы говорит: «Я был тенью свиристеля, убитого…» Шейд имеет в виду как пустоту, бывшую до него, так и пустоту, которая будет после³.

Образ Альфина Туманного сложился в сознании Кинбота, по всей видимости, под впечатлением от фотографии Альфины Гольдсворт, но в сознании Шейда этот образ (после того, как Кинбот рассказывает поэту о короле Альфине, врезавшемся в стену здания в «стране отражений»), в свою очередь, оформляется в тот самый образ свиристеля, который Шейд помещает в строку «альфа» своей поэмы как знак раздумий о смерти отца и о своих собственных начале и конце, – и все это, как мы понимаем сейчас, исходит от «заблудшего духа» отца поэта.

Сэмюель Шейд, напомним, приходится братом той самой Мод Шейд, которая пытается войти в контакт с Хэйзель в амбаре. В земблянской саге родители Чарльза II – Альфин и его роковая птица «Бленда-IV» – словно отражают сигналы Шейдовых родителей-«светляков», запускающих механизм работы сына над его поэмой, в начале которой он, через образ свиристеля, воздает дань своим родителям-орнитологам, чьих образов не сохранила его память. «Прощай, прощай, помни меня», – заклинает тень, и в начальной строке поэмы Шейд действительно старается возродить в памяти образ своего отца во всей яркости, на которую только способен.