За несколько минут до гибели Шейд признается Кинботу, что почти закончил свою поэму: «Остается разрешить несколько пустяков, и (вдруг ударив кулаком по столу) вот я и одолел это, черт побери». Кинбот отвечает приглашением выпить вина у него дома и обещает поэту еще одно угощение, если Шейд согласится показать ему законченную работу:

«<…> я обещаю открыть вам, почему я дал вам, или, скорее, кто дал вам вашу тему».

«Какую тему?» – спросил Шейд рассеянно, опираясь на мою руку и постепенно вновь обретая контроль над онемелой ногой.

«Нашу синюю беспросветную Земблю, и Стейнманна в красном колпаке, и моторную лодку в приморской пещере, и…» (991/331).

Шейд уклоняется от темы Зембли, но соглашается выпить вина, в то время как Кинбот услужливо освобождает его от конверта с рукописью поэмы. Описывая этот драгоценный момент, Кинбот размышляет о чуде художественного слова:

Торжественно я взвесил в руке то, что нес слева под мышкой, и на мгновение почувствовал, что обогатился неописуемым изумлением, как если бы мне сообщили, что светляки подают зашифрованные сигналы от имени заблудших духов или что летучая мышь пишет поддающуюся прочтению повесть о пытках в ушибленном и зашельмованном небе (991/332).

Мы знаем, насколько Кинбот обманывается в своей уверенности в том, что он дал Шейду тему, но само то, что некие «светляки», некие «заблудшие духи» вдохновили создание сжимаемой им рукописи посредством поведанных Шейду земблянских фантазий, оказывается, при всей кажущейся маловероятности, таинственной правдой.

По мере того как образ Зембли формируется в сознании Кинбота, он оказывает на Шейда все большее и большее давление:

К концу мая я мог различить очертания некоторых моих образов в той форме, которую придал бы им его гений; к середине июня я наконец почувствовал уверенность, что он воссоздает в поэме ослепительную Земблю, горевшую в моем мозгу. Я завораживал его, я пропитывал его моим видением, навязывал ему с бесшабашной щедростью пьяницы все то, что сам не мог передать в стихах. <…> В моем карманном дневничке имеются беглые записи такого содержания: «Присоветовал ему героический метр»; «пересказал еще раз побег»; «предложил располагать тихой комнатой в моем доме»; «обсудил возможность записывать мой голос для его нужд» и, наконец, под датой 3 июля: «Поэма начата!» (42/92).

В июне 1959 года Кинбот особенно активен в своих попытках:

Во время наших закатных блужданий, которых было так много, по крайней мере девять (согласно моим записям), в июне, но которые свелись к двум за первые три недели июля (им предстоит возобновиться в Ином мире!), у моего друга была довольно кокетливая манера указывать концом своей трости на различные любопытные натуральные предметы. <…> Посредством остроумных экскурсов в область естественной истории Шейд упорно ускользал от меня [6 июля] – меня, одолеваемого истерическим, сильнейшим, безудержным любопытством узнать, какую именно часть приключений земблянского короля он закончил в течение последних четырех или пяти дней. Гордость, мой обычный недостаток, помешала мне нажать на него прямыми вопросами, но я все возвращался к моим старым темам – побегу из дворца, приключениям в горах – с тем, чтобы добиться от него какого-нибудь признания (238/196; в квадратных скобках добавлена дата).

Все это примечание, как и обыкновение Шейда указывать на объекты окружающего мира тростью тетушки Мод, находятся в тесной связи с примечанием о «Зачарованном амбаре», с тем, что можно выделить в комплекс Поль Хентцнер – Дальвичское шоссе – «Тут папа писает» – «пада ата <…> улок», который указывает на разные уровни вдохновения для Шейда как в реальном мире, так и за его гранью.

Раз за разом Кинбот делает акцент на теме побега, прежде всего – побега через туннель. Он готовит детальный план онхавского дворца «в июне, когда рассказывал ему о событиях, вкратце упомянутых в моих комментариях (см., например, примечания к строке 130)» (71/123). «Пересказал еще раз побег», – записывает в своем дневнике Кинбот, и далее, 3 июля: «Поэма начата!» Почему Набоков считает необходимым подчеркнуть это давление Кинбота на Шейда в мае–июне, и в особенности то, как Кинбот побуждает Шейда вообразить побег через туннель, а потом – трудиться над поэмой не покладая рук на протяжении трех июльских недель до самой его гибели?