Доказательства, скрытые Набоковым в «Бледном огне», указывают, что дух Хэйзель неким образом вдохновляет Кинбота на идею Зембли, потому что она чувствует эмоциональное родство с ним, хочет дать ему воображаемое утешение в его тоске и одиночестве, а еще потому, что Зембля дает ей шанс одновременно выразить свой опыт отвергнутой женщины и иронизировать над этим опытом. Ее скрытая роль неожиданно проясняет своеобразную соотнесенность унижений, перенесенных ею в Нью-Уае, и воображаемых земблянских триумфов Кинбота, соотнесенность, которую мы хоть и чувствуем на протяжении всего романа, но полностью не осознаем. Соотнесенность эта, однако, все-таки не способна объяснить наиболее отчетливые переклички между поэмой и Комментарием, которые тревожат нас с самых ранних моментов знакомства с романом «Бледный огонь».

Тем не менее нам под силу найти подступы к объяснению, по крайней мере, в самом глубоком из мотивов, которыми руководствуется Хэйзель. Оживляя воображение Кинбота видением Зембли, в которой ему отведена настолько блестящая роль, что он чувствует необходимость навязать Шейду историю своих «великолепных злоключений», чтобы тот обессмертил ее в стихах, Хэйзель получает возможность не только установить косвенную связь со своим отцом, но и вдохновить его на создание великой поэмы, которая, как она понимает, есть фрагмент чернового наброска судьбы.

В своем творчестве Набоков не просто исследовал вероятность загробной жизни, но и возможность общения между мертвыми и живыми. Снова и снова в таких его произведениях, как «Защита Лужина», «Дар», «Ultima Thule», «Сестры Вэйн», «Ада» и «Прозрачные вещи» («Сквозняк из прошлого»), он предполагает, что умершие действительно могут сообщаться с нами, хотя по эту сторону смерти – вне зависимости от того, насколько внимательно и творчески мы исследуем наш мир, – мы никогда не найдем неопровержимого тому подтверждения. И все-таки Набоков намекает на то, что само наше выражение неспособности различить потусторонние сигналы может быть признаком их существования или по меньшей мере доказательством существования невообразимого разрыва между условиями существования за пределами смерти и нашими. Умершая Хэйзель Шейд – причем со временем становится ясно, что действует она не в полном одиночестве, – как будто бы снабжает своего отца материалом для поэмы, которая сводит воедино ее смерть и его жизнь, равно как и занимавшее его на протяжении всей жизни исследование тайны смерти. Несмотря на всю свою уверенность в том, что он окружен некими силами, играющими «в игру миров», Шейд не в состоянии обнаружить какого-либо знака, тайно оставленного его дочерью как в тексте поэмы, так и в текстуре его жизни.