Набоков утверждает, что синтез становится тезисом очередной гегелевской триады32; Поппер учит, что новая удачная теория порождает новые научные проблемы33 и, как этот мыслитель мог бы добавить, тем самым одновременно решает некоторые из этих проблем, подобно тому как теория тектоники плит неожиданно открыла новые перспективы в эволюционной биогеографии и вскоре подсказала решение ряда вопросов взаимоотношения и распространения видов, которые до этого казались совершенно неразрешимыми. Открытие факта посмертного бытия Хэйзель изменяет наше видение «Бледного огня» и задач, которые ставит перед нами это произведение, однако пока это открытие не подводит нас ближе к решению старой проблемы перекличек между частями романа. Тем не менее открытие это задает новую задачу, равно как предлагает и новое решение – решение, которое, возможно, продвинет нас в понимании исконной загадки «Бледного огня».
«Раз или два до этого, – сообщает Кинбот, – мы уже замечали тот самый экземпляр, в то же самое время, на том же самом месте, там, где низкое солнце, найдя проход сквозь листву, расплескивалось по коричневому песку последним сиянием, меж тем как вечерняя тень покрывала остальную часть дорожки». Своими появлениями в облике бабочки Vanessa, – растворяясь в вечерних сумерках, тайно перекликаясь красной линией на своем крыле с красными полосками на крыльях свиристеля, позволяя Шейду предположить существование порядка, скрытого в случайном34, – Хэйзель наделила Шейда ключом к завершению его поэмы. Шейд хотел, чтобы образ свиристеля предвосхищал «лазурь» и «неоновую штриховку» последнего вечера Хэйзель, но он не мог и подозревать, какое богатство будет скрыто в ответе бабочки Vanessa, подсказавшей ему концовку, на вопрос о посмертной жизни Хэйзель, который он задал в начале поэмы.
Роль Хэйзель в этом деле провоцирует еще один вопрос. Если она уже внесла свою лепту в поэму «Бледный огонь», если она ассоциируется с Пиппой, если Пиппа способна мимоходом оказывать на людей самое разное влияние, если Хэйзель, посещающая амбар на краю Дальвичского леса, тоже как-то связана с тем вдохновением, которое снизошло на Браунинга во время его лесной прогулки неподалеку от Дальвича, – не может ли оказаться так, что в какой-то момент между ее смертью в 1957 году и смертью Шейда в 1959-м Хэйзель встретилась отцу где-то еще, каким-то образом повлияв на его жизнь задолго до того, как внесла столько цвета и великолепия в его последние строки и последние мгновения его жизни?
Завершив пьеску о «говорящем огоньке» леденящей душу репликой «жизнь безнадежна, загробная жизнь бессердечна», Кинбот замечает:
Огонек больше не возвращался, но он снова заблестел в коротком стихотворении «Природа электричества», которое Джон Шейд послал в нью-йоркский журнал «Денди и Бабочка» в 1958 году, но которое появилось только после его смерти:
Покойники, кроткие покойники – кто знает? —
Живут, быть может, в вольфрамовых нитях,
И на моем ночном столике горит
Умершая невеста другого.
И может быть, Шекспир затопляет целый
Город бесчисленными огнями…
И пламенная душа Шелли
Завлекает бледных ночниц в беззвездные ночи.
Уличные фонари пронумерованы, и возможно,
Что номер девятьсот девяносто девятый
(столь ярко светящий сквозь зеленое дерево) —
Это один из моих старых друзей.
А когда над мертвенно-бледной равниной
Играет вилка молнии, в ней, может быть, живут
Мучения какого-нибудь Тамерлана,
Рев тиранов, раздираемых в аду (347/223–224).
Пусть для Кинбота фраза «огонек <…> снова заблестел» – не более чем стилистическая связка, но озорной образ электрической трансмутации покойников в этом стихотворении на самом деле кажется своего рода отголоском трехчастного эпизода в «Зачарованном амбаре»: первая ночь, проведенная там Хэйзель, начинается мощной грозой и выводит на сцену огонек, который, по предположению Кинбота, мог быть всего-навсего отблеском «игрушечного фонарика скрытого в засаде бездельника» (347/220). Кинбот подозревает подвох, не зная того, что знаем мы: фонариком этим водила призрачная рука тетушки Мод.
Выдуманный Набоковым нью-йоркский журнал «Денди и Бабочка», на первый взгляд, может показаться всего лишь шуточной отсылкой к «Нью-Йоркеру», на каждой юбилейной обложке которого красуется лорнирующий бабочку Юстас Тилли35. Эта трансформация названия «Нью-Йоркера» предстает совсем в ином свете после того, как у нас появляются основания видеть Хэйзель в бабочке, из неброской весенней белянки превратившейся в лучезарного «красного адмирала». Шейд начинает рассказ о печальном отрочестве Хэйзель с образа бабочки, весенней белянки, оплакивает «гадкого лебеденка», так и не превратившегося в «многоцветную лесную утку», и смиряется с тем, что «из отполированной ночи» за Хэйзель никогда не заедет поклонник «в белом кашне» (строки 315–334)[36].
Хэйзель рассталась с жизнью после того, как поклонник за ней все-таки заехал, взглянул на нее и тотчас ретировался, – и теперь образ роскошной, экстатической бабочки atalanta служит ей воздаянием за ее былое унижение. С помощью «пада ата… улок…» тетушка Мод попыталась возвестить о смерти Шейда в мрачном, – несмотря на троекратный взмах крыльев аталанты, – сообщении. В обличии бабочки Хэйзель удается передать с того света куда более плодотворную весть.
Прогуливаясь по соседнему с Дальвичем лесу, Браунинг думал о «человеке, одиноко проходящем по жизни» и незаметно вдохновляющем людей. Как Пиппа вдохновляет окружающих, как Психея Кановы вдохновляет Жюля, Хэйзель в образе души-бабочки в 1958 году, через год после своей смерти, посылает своему отцу, сидящему у себя дома на Дальвичском шоссе, идею стихотворения, которое будет опубликовано в журнале «Денди и Бабочка». Номер 999 в стихотворении «Природа электричества» не может не напомнить нам как о номере последней строки последнего произведения Шейда, так и о том, что, написав эту строку, Шейд видит радостную бабочку atalanta – воистину своего «старого друга», – когда переходит переулок, направляясь к дому Гольдсвортов и навстречу смерти. За год до смерти Шейда, зная, что не сможет предотвратить предсказанное тетушкой, Хэйзель находит более творческий, чем криптографическое бормотание, способ ввести в жизнь отца тему неотвратимой смерти.
Вместо не поддающегося расшифровке негативного послания Мод Хэйзель предвосхищает отцовскую смерть, которая наступит вскоре после того, как он напишет 999-ю строчку будущей поэмы в куда более озорном, находчивом, утонченном и праздничном послании; она не оставляет неуловимый код, чтобы отец попытался его прочитать, но помогает Шейду написать стихотворение, которому суждена долгая жизнь, которое удивляет читателя, которое оставляет пусть даже шуточную вероятность того, что умершие озаряют светом бытие живых, что в отличие от невнятного, нечитаемого послания тетушки Мод умершие будут продолжать освещать жизнь читателей этого стихотворения. Записав на бумаге 999-ю строку поэмы, Шейд действительно встречает «одного из старых друзей», «столь ярко светящего сквозь столь зеленое дерево». Хэйзель не может предотвратить смерть отца, но она находится рядом с ним в момент его смерти.