Набоков указывает на загробное превращение Хэйзель многочисленными способами, и многочисленность эта несет собственный, добавочный, смысл. Создавая вариацию сказки о гадком утенке, в которой весенняя белянка становится «красным адмиралом», Набоков словно бы иллюстрирует заповедь, многократно повторенную им перед студентами в Корнеллском и Гарвардском университетах: «Великие романы являются великими сказками»25. В набоковских сказках, однако, очень важны факты и детали. В отличие от Кинбота, мы должны быть пытливыми, чтобы узнать точно, как выглядит весенняя белянка и почему именно эта бабочка представляет собой Хэйзель, которая решает добровольно расстаться с жизнью. Набоков подсказывает, что «потустороннее» («the Beyond») открывается «начальной буквой Бытия»26, что мы можем понять тайну, окутывающую жизнь, не отворачиваясь от сложности и своеобразия реальности, а только более пристально вглядываясь в нее.
В «Истинной жизни Севастьяна Найта» Набоков описывает последний роман Севастьяна, в котором «посредством многозначительных словосочетаний автор достигает невероятного эффекта, заставляя нас поверить, что он знает правду о смерти и что он ее нам поведает», и когда правда эта наконец открывается, «блистающие в нашем сознании исполины науки, искусства, религии выпадают из привычной классификационной системы и, взявшись за руки, перемешиваются и с радостью выравниваются друг по дружке»27. Набоков готов обращаться и к Психее из греческого мифа, и к искусству Браунинга, но к этим аллюзиям он добавляет свой опыт естествоиспытателя. Он ищет способ избежать простой переработки ответов, полученных из прошлого, и намекает на то, что без готовности ученого задавать новые вопросы о бесконечно множащихся деталях окружающего нас мира мы обречены на повторение старых, необратимо ветшающих, ответов.
Хентцнер снабжает Шейда информацией о явлениях природы, а также владеет амбаром, в котором Хэйзель записывает сверхъестественное послание. Кинботу недосуг разбираться в завороженности Шейда флорой и фауной Переходной Зоны, но Набоков видит в энтузиазме, с которым Шейд относится к познаниям Хентцнера, основной компонент своего искусства. Набоков настойчиво напоминает, что искусством и наукой в их самых высоких проявлениях движут сходные страсть, точность, воображение и вдохновение, – сходное предвкушение открытия, прикосновения к тайне вещей: «В годы моего преподавания литературы в Корнелле и других университетах я требовал от моих студентов страстности науки и терпеливости поэзии»28; «в произведении искусства находится точка схождения… точности поэзии и восхищения чистой науки»29; «нет науки без воображения, нет искусства без фактов»30; «не существует ли высокого хребта, где возвышенность научного знания переходит в лежащий напротив склон художественного воображения?»31
На страницах «Бледного огня» посредством точного описания расцветки и темперамента бабочки atalanta Набокову удается придать образу этой бабочки мощный заряд хорошо резонирующего намека, всю полноту значения которого мы можем понять, лишь сведя воедино миф о Психее, искусство Браунинга, сказку Андерсена, искусство поэтического контрапункта самого Шейда, проводящего темы бабочки и тени через всю поэму, его интерес к натуралистам-любителям вроде Хентцнера и его замечания по поводу «белых» и «цветных» иллюстраций в ранних научных работах «о цветах, птицах, бабочках и т. п.». Позволяя нам ощутить присутствие духа Хэйзель, каким-то образом воплотившегося в многоцветную бабочку atalanta, Набоков сам «смешивает и радостно рушит» искусство, науку и религию.