Опыт, полученный Шейдом в Институте Подготовки к Потустороннему, привел его к пониманию того, что от сиюминутного ждать нечего:
И когда мы потеряли наше дитя,
Я знал, что не будет ничего: никакой самозваный
Дух не коснется клавиатуры сухого дерева, чтобы
650 Выстукать ее ласкательное имя; никакой призрак
Не встанет грациозно, чтобы нас
Приветствовать в темном саду, близ карии.
Нам, знающим о послании тетушки Мод и о явлении Хэйзель в образе Vanessa atalanta в финале поэмы, когда ее мать стоит «близ карии», может показаться, что это уверенное отрицание разрешится ироническим переворачиванием, подобно тому как самоуверенное неприятие рассказчиком в «Сестрах Вэйн»1 теории Цинтии Вэйн о вмешательстве в нашу жизнь потусторонних аур иронически переворачивается – и аурой, через которую он проходит, и последними словами его рассказа, документирующими провал его попыток разглядеть хоть малейшую тень Цинтии в своем сне, словами, продиктованными ему, того не знающему, самими покойными Цинтией и Сивиллой2.
Ниже Шейд вводит в поэму переклички с Элиотом и Гёте:
«Ты слышишь этот странный звук?»
«Это ставень на лестнице, мой друг».
«Этот ветер! Не спишь, так зажги и сыграй
Со мною в шахматы. Ладно. Давай».
«Это не ставень. Вот опять. В углу».
«Это усик веточки скребет по стеклу».
«Что там упало, с крыши скатясь?»
660 «Это старуха-зима свалилась в грязь».
«Мой связан конь. Как тут помочь?»
Кто мчится так поздно сквозь ветер и ночь?
Это горе поэта, это – ветер во всю свою мочь,
Мартовский ветер. Это отец и дочь.
Вспоминая о другой теплой, ветреной мартовской ночи ровно через год после самоубийства Хэйзель, Шейд подражает Элиоту («Игре в шахматы» – второй части «Бесплодной земли»), отдавая таким образом дань элиотовским строкам из «Четырех квартетов», которые вызвали тогда к жизни столь драгоценную для него беседу с Сибиллой и дочерью – любовно вспоминаемый им эпизод из Песни Второй, «триптих <…> / Где изображенные события остаются навеки»3. Зловещие ноты в строках Элиота из «Игры в шахматы» вызывают в памяти Шейда еще более зловещего «Лесного царя» с его образом отца, у которого смерть вот-вот вырвет ребенка из рук. У читателей «Бледного огня» отсылка к Гёте ассоциируется с образом Чарльза II, бегущего во тьме и страхе через горы Зембли и повторяющего про себя строки из «Лесного царя». Еще немного, и поймем всю глубину иронического переворачивания уверенности Шейда в том, что ему уже никогда не суждено получить весточку от Хэйзель.
Если дух Хэйзель в 1958 году вдохновил Шейда на написание «Природы электричества» и если Кинбот въехал в дом на Дальвичском шоссе в начале 1959 года, не могла ли Хэйзель повлиять также и на Кинбота – как Пиппа, которая в драме Браунинга влияет на жизнь никак не связанных друг с другом людей? Если, как мы уже выяснили в седьмой главе, земблянские фантазии Кинбота возникают только после того, как он поселяется по соседству с Шейдом, не могла ли Хэйзель каким-то образом подтолкнуть его к этим фантазиям?