Такое прочтение наверняка привело бы к решению загадки потусторонней жизни Хэйзель, центральной для поэмы Шейда, особенно в контексте ее незапланированного финала – контексте разрыва между уверенностью автора в том, что он проснется на следующее утро, и его неожиданной гибелью. Такое решение могло бы показаться абсурдно смелым предположением, если бы не присущий и Шейду, и Набокову постоянный интерес к теме загробной жизни (Вера Набокова даже назвала это «главной темой» Набокова¹³) и если бы к этому решению не подводило многое, как в самом «Бледном огне», так и в других произведениях Набокова. Шейд мельком упоминает «странные страхи, странные фантазии, странную силу / Характера [Хэйзель] – так, однажды она провела три ночи, / Исследуя какие-то звуки и огоньки / В старом амбаре» (строки 344–347), – не говоря больше ни слова об этом эпизоде. После нескольких пере-прочтений мы, в отличие от Шейда и его дочери, наконец можем увидеть в этих огоньках послание тетушки Мод, предупреждающее о том, что грозит Шейду, и даже предсказывающее появление бабочки-аталанты незадолго до его гибели. Если один герой романа каким-то образом продолжает существовать за гранью смерти, а вопрос о потусторонней жизни другого героя ставится так настойчиво, как в случае Хэйзель, могло бы показаться странным, если бы ответа на этот вопрос не было бы в романе, пусть нам и потребовалось бы перечитать его много раз, чтобы этот ответ обнаружить.

То, что Хэйзель в обличии бабочки Vanessa попалась на глаза Шейду и даже впорхнула в его поэму с того света, может показаться неожиданным, но знакомым читателю Набокова приемом. В рассказе «Сестры Вэйн»¹⁴ призраки двух женщин привлекают внимание повествователя игрой света и тени и без его ведома руководят его поступками и словами в то время, как он признает всю безнадежность своих попыток хоть мимолетно узреть сестер за гранью смерти. В романе «Прозрачные вещи» (набоковское название «Сквозняк из прошлого», 1972) призрак персонажа, умирающего в ходе повествования, ведет рассказ и в последнем предложении приглашает главного героя переступить порог смерти, как Хэйзель-аталанта пытается приветствовать своего отца за мгновение до его гибели.

Воплощение Хэйзель в «красном адмирале» отчетливее всего перекликается с похожей, но куда более явной стратегией, использованной Набоковым в самом начале своей писательской карьеры. Отрицательные выводы, к которым приходит герой, потерявший ребенка, подобно Шейду с его «Увы, гадкий лебеденок так и не превратился / В многоцветную лесную утку» или «никакой призрак / Не встанет грациозно, чтобы нас / Приветствовать в темном саду, близ карии»), меняют свой знак на триумфально положительный в результате умозаключения, согласно которому ребенок в результате неслыханного преображения продолжает жить после смерти.

В рассказе «Рождество» (1924) овдовевший персонаж Слепцов должен найти в себе силы свыкнуться со смертью сына – страстного энтомолога. Приехав зимой в свой летний загородный дом, разбитый горем отец переносит несколько принадлежавших сыну вещей из неотапливаемого главного здания в теплый флигель. Среди вещей оказывается «коробка из-под английских бисквитов» с коконом какой-то экзотической бабочки, о котором сын вспоминал во время своей последней болезни, жалея, что не забрал его в город, но утешая «себя тем, что куколка в нем, вероятно, мертвая»¹⁵. Читая дневник сына – ловля бабочек, подростковая влюбленность (так и оставшаяся для отца секретом!) в девушку, живущую на соседней даче, – Слепцов, не в силах справиться с горем, решает покончить жизнь самоубийством на следующий день:

Слепцов зажмурился, и на мгновение ему показалось, что до конца обнажена земная жизнь – горестная до ужаса, унизительно бесцельная, бесплодная, лишенная чудес…

И в то же мгновение щелкнуло что-то – тонкий звук, – как будто лопнула натянутая резина. Слепцов открыл глаза и увидел: в бисквитной коробке торчит прорванный кокон, а по стене, над столом, быстро ползет вверх черное сморщенное существо величиной с мышь. Оно остановилось, вцепившись шестью черными мохнатыми лапками в стену, и стало странно трепетать. Оно вылупилось оттого, что изнемогающий от горя человек перенес жестяную коробку к себе, в теплую комнату, оно вырвалось оттого, что сквозь тугой шелк кокона проникло тепло, оно так долго ожидало этого, так напряженно набиралось сил и вот теперь, вырвавшись, медленно и чудесно росло. Медленно разворачивались смятые лоскутки, бархатные бахромки, крепли, наливаясь воздухом, веерные жилы. Оно стало крылатым незаметно, как незаметно становится прекрасным мужающее лицо. И крылья – еще слабые, еще влажные – все продолжали расти, расправляться, вот развернулись до предела, положенного им Богом, – и на стене уже была – вместо комочка, вместо черной мыши – громадная ночная бабочка, индийский шелкопряд, что летает, как птица, в сумраке, вокруг фонарей Бомбея.

И тогда простертые крылья, загнутые на концах, темно-бархатные, с четырьмя слюдяными оконцами, вздохнули в порыве нежного, восхитительного, почти человеческого счастья¹⁶.

В «Бледном огне» Набоков также использует натуралистские детали, подразумевая сказочное превращение западновиргинийской белянки в «красного адмирала»: расцветку бабочки atalanta («как цветное пламя», «великолепное бархатно-пламенное создание»), время ее вылета – сумерки; ее неуловимость для глаза – яркие цвета передних крыльев и приглушенные коричневые оттенки задних представляют собой защитную окраску типа «мелькни и ослепи», призванную «сбить хищника с толку»¹⁷ («Глаз не мог уследить за быстрой бабочкой в солнечном луче, то вспыхивавшей, то исчезавшей и вспыхивавшей вновь, почти пугая подражанием сознательной игре»); и, возможно, прежде всего ее характер, ее дружелюбную пытливость и настойчивость («Раз или два до этого мы уже замечали тот самый экземпляр, в то же самое время, на том же самом месте»).

Почти сорок лет назад Набоков выбрал «павлиноглазку атлас», самую крупную из всех бабочек, размах крыльев которой достигает двадцати шести сантиметров, для сходной комбинации: меткое наблюдение натуралиста, наделение насекомого едва ли не человеческими чувствами и намек на сверхъестественное. Различия между ранним и поздним примерами столь же разительны, как и сходства. Если Слепцов не настолько слеп, как это подразумевает его фамилия, он сам может стать свидетелем «чуда», может отказаться от своего решения свести счеты с жизнью, видя величие выходящей из кокона бабочки и переживая пробуждение надежды на то, что у его умершего сына тоже могут вырасти огромные крылья¹⁸. Шейд видит бабочку Vanessa и восхищается ею, но при жизни – и однажды даже на грани смерти – ему не удается получить однозначного сигнала с той стороны. В рассказе «Рождество» мы сразу же улавливаем всю иронию «чуда», которое опровергает вывод Слепцова о том, что жизнь «лишена чудес». В «Бледном огне», однако, все, что мы можем разглядеть с первого раза, это смерть Шейда, почти сразу же опровергающая не только выраженную им уверенность в том, что он проснется на следующее утро, но и саму вероятность того, что его «голубка где-то жива». Тот факт, что жизнь не дает никакого прямого указания на существование чего-либо за ее пределом, зрелый Набоков принимает как условие своего исследования инобытия. Это, однако, не исключает куда более ошеломляющих открытий, чем те, что он мог вообразить себе двадцати пяти лет от роду, когда написал «Рождество».