Акценты, которые Шейд делает на саде, карии Хэйзель, бабочках, обнаруживающих или меняющих окраску в свете заходящего солнца, на тенях, оттенках, иллюзиях и призраках, становятся все более важными при каждом перечитывании. Особенно впечатляет появление бабочки, играющей вечером на грани света и тени, сразу же после того, как Шейд заканчивает поэму, и за мгновение до его гибели.

Уже в ходе первого прочтения романа мы чувствуем дух тайны в описании бабочки Vanessa atalanta[34], беззаботно порхающей вокруг Шейда за мгновение до рокового выстрела. Когда векторы времени сочинения поэмы и времени ее нарратива пересекаются в финале «Бледного огня», Шейд ищет взглядом жену («Где ты? В саду. Я вижу / Часть твоей тени близ карии») и замечает, как

Завершив поэму, Шейд направляется с Кинботом, несущим рукопись под мышкой, к дому Гольдсворта. Вот как об этом повествует Кинбот:

Строки 993–995: Темная ванесса, и т. д.

За минуту до его смерти, пока мы переходили из его владений в мои и начали пробираться вверх промеж можжевельника и декоративного кустарника, бабочка «красный адмирал» с головокружительной быстротой стала вертеться вокруг нас, как цветное пламя (см. прим. к стр. 270). Раз или два до этого мы уже замечали тот самый экземпляр, в то же самое время, на том же самом месте, там, где низкое солнце, найдя проход сквозь листву, расплескивалось по коричневому песку последним сиянием, меж тем как вечерняя тень покрывала остальную часть дорожки. Глаз не мог уследить за быстрой бабочкой в солнечном луче, то вспыхивавшей, то исчезавшей и вспыхивавшей вновь, почти пугая подражанием сознательной игре, которая достигла кульминационного пункта, когда она опустилась на рукав моего восхищенного друга. Она снялась опять, и в следующее мгновение мы увидели, как она резвится в упоении беззаботной быстроты вокруг лаврового куста, то и дело присаживаясь на лакированный лист и соскальзывая вниз по срединному желобку, как мальчик по перилам лестницы в день своего рождения. Затем прилив тени дошел до лавров, и великолепное бархатно-пламенное создание растворилось в нем.

Даже читая это примечание в первый раз, мы чувствуем, что оно заключает в себе некое обещание или предвестие – и в силу того, что приписывает умственные способности бабочке, и в силу необычных цветовых эффектов светотени, и в силу того, что бабочка словно пытается удержать Шейда за рукав и не дать ему войти в сад Гольдсворта или воздать хвалу его только что завершенному шедевру («она резвится в упоении беззаботной быстроты вокруг лаврового куста, то и дело присаживаясь на лакированный лист и соскальзывая вниз по срединному желобку, как мальчик по перилам лестницы в день своего рождения»). Элвин Кернан так суммирует впечатления от этого примечания: «Читатель неизбежно реагирует на появление этой бабочки – причем едва ли не так, как Шейд отреагировал на белый фонтан, – появление ее за мгновение до его смерти и содержащиеся в этом описании словесные ассоциации с тенью и увенчанным лаврами поэтом несут в себе знак присутствия некой трансцендентальной силы, действующей в соответствии с обстоятельствами человеческой жизни»². Пусть изложение Кернана несколько избыточно по сравнению с нашим непосредственным впечатлением, но следует признать удивительным то, что, ввиду надвигающейся гибели Шейда, появление бабочки должно казаться и все-таки не кажется дурным предзнаменованием.

Как бы то ни было, куда ведет нас это появление? Через четыре страницы – даже во время первого чтения мы чувствуем, что это должно случиться в любой момент, – Шейд сражен пулей, и человеческая драма перевешивает случайное появление бабочки. Однако всякий раз, возвращаясь к этому примечанию с чуть более глубоким осознанием связей «бабочка – кария – тень – призрак» внутри поэмы, мы ощущаем, как напряжение в этом месте возрастает. И все-таки ощущение это никуда не ведет. Что-то это напоминает, не так ли?

Конечно! Слоги «пада ата… улок…» в «Зачарованном амбаре» тоже несли в себе заряд обещания с самого начала, хотя обещание это вскоре, как могло показаться, было охлаждено скептической иронией. Однако и когда мы расшифровали послание тетушки Мод, нам казалось, что оно никуда не ведет. Пожалуй, нам следует вернуться к нему.

Хотя мы встречаемся с Хэйзель не так уж часто, мы видим, что персонаж этот постоянно ассоциируется с паранормальным: полтергейстом, который беспокоит ее после смерти Мод и кажется отражающим черты личности покойной, а также «кружком бледного света», который, как выясняется, передает Хэйзель послание от тетушки. Однако и полтергейст, и призрачный свет леденят кровь Хэйзель, кажется ей чем-то гнетущим, досадно непоследовательным и бессмысленным в своих действиях.

В отличие от Хэйзель, мы можем не только прочитать световое послание в амбаре (намек на грядущую гибель Шейда), но и должны непременно уловить любопытный тройной проблеск бабочки atalanta в звукоряде «pada ATA LANe pad noT ogo old wArT ALAN Ther tAle feur fAr rAnT LANT tAl told» («пада АТА и не ЛАНТА неди огол ва́рТА тата астр трах пере пАТАд ано уЛок ска́з»), бабочки, приветствующей Шейда, идущего навстречу смерти³. Эта подсознательная троичность кажется еще более настойчивой и странной, когда мы замечаем, что мотив тройного повторения подчеркивается и в отчете о событиях в «Зачарованном амбаре»: «В сказках всегда бывает “три ночи”, и в этой грустной сказке также была третья ночь» (347/221). На третью ночь «бледный свет» «не появляется в амбаре», и нечего добавить к явно бессмысленной болтовне «говорящего огонька». Однако, перечитывая роман, мы можем расшифровать содержавшееся в этом бормотании сообщение. Сможем ли мы в ходе пере-перечитывания понять смысл тройного отголоска слова «atalanta»?

Одна из подлинных трудностей, с которой сталкивается дешифровщик набоковских паттернов, заключается в том, что все они так же взаимосвязаны, как и паттерны нашей собственной интересной и сложной жизни. Каким бы ни был заряд непроявленного смысла, который мы ощущаем в описании бабочки Vanessa atalanta (а заряд этот становится неизмеримо сильнее, когда мы видим эту бабочку мелькающей в призрачном послании тетушки Мод), мы не можем не ассоциировать Vanessa c Сибиллой Шейд. В Песни Второй Шейд обращается к Сибилле:

В конце поэмы Шейд бросает еще один взгляд на жену за мгновение до того, как замечает бабочку Vanessa, которая будет приветствовать его несколько минут спустя, и описывает эту встречу так, чтобы это описание перекликалось с обращением к Сибилле из Песни Второй:

Хотя нам и кажется, что в бабочке Vanessa atalanta, которая танцует вокруг Шейда, когда он шагает навстречу своей смерти, есть что-то потустороннее, сама Сибилла при этом очень даже жива: перед тем как Кинбот заходит к Шейду и приглашает его на бокал вина, она уезжает на обеденное собрание своего клуба. Так что же делает эту бабочку такой загадочной, какой она кажется в силу своего появления в примечании Кинбота, а также в силу скрытого тройного, как в сказках, упоминания о ней в призрачном послании тетушки Мод? Если Vanessa намекает на Сибиллу, то как образ этой бабочки вписывается одновременно и в череду отсылок к Хэйзель, саду, карии, теням, бабочкам, меняющим свою окраску в сумерках, и призракам?

Именно такая формулировка задачи подсказывает ход ее решения. Шейд вводит Хэйзель в поэму неожиданно, сразу после обращения к Сибилле как к своей «темной, с алой перевязью, ванессе» и сожалений о том, что Хэйзель, к своему несчастью, не унаследовала красоту матери⁴, а пошла в своего низкорослого, полного и кряжистого отца:

Заметьте, что строка «Когда задумчивым кивком ты приветствуешь ее призрак» как раз и вводит Хэйзель в поэму и что до этого единственным мимолетным обращением к ее образу были слова: «Призрак качелей моей маленькой дочери» (строка 57).

Что нам делать с заключительными строками приведенного выше отрывка? Кинбот усматривает здесь хитрую игру Шейда со сказкой Ганса Христиана Андерсена, остроумное переворачивание традиционного предпочтения лебединой красоты многоцветному великолепию утки: «Лесная утка, богато окрашенная птица – изумрудная, аметистовая, сердоликовая, с черными и белыми отметинами, – несравненно красивее сильно перехваленного лебедя, змеевидного гуся с грязной шеей из желтоватого плюша и черными резиновыми ластами ныряльщика» (319/214). Кинбот пытается помочь, но до натуралиста ему далеко. В предыдущем примечании он не смог объяснить строку Шейда: «Весенние белянки появились в мае в наших краях»:

Откровенно говоря, я не уверен в том, что это значит. В моем словаре «toothwort» определяется как «сорт кресса», а «белянка» – «как любая порода чисто-белых животных или один из разрядов лепидоптеры». Мало прока и от отмеченного на поле варианта:

В лесах появились в мае виргинийские белянки.

Фольклорные персонажи, что ли? Феи? Или бабочки-капустницы? (316/214).

Среди североамериканских чешуекрылых весенние – или западновиргинийские – белянки (West Virginia White или Toothwort White, лат. Pieris [Artogeia] virginiensis⁵) на самом деле являются лесными бабочками, число которых быстро уменьшается из-за исчезновения их естественных мест обитания. Далеко не то же самое, что «бабочка-капустница», как неуверенно предполагает Кинбот, этот вид долгое время не отличали от Pieris napi (белянки брюквенной, или брюквенницы, обитающей и в Старом Свете; это название употреблялось ранее и для североамериканской белянки горчичной, Pieris oleracea, англ. Mustard White), чья численность снизилась из-за конкуренции с завезенной из Европы Pieris rapae (белянки репной, или репницы), которая по-английски (как и белянка капустная, или капустница, Pieris brassicae) называется Cabbage White⁶.

После бесполезной заметки о весенних белянках и толкового разъяснения преимуществ окраса лесной утки перед грязно-белым лебеденком Кинбот через одно короткое, в четыре строчки, примечание перескакивает к примечанию, посвященному происшествиям в «Зачарованном амбаре», – примечанию, в котором мы видим Хэйзель дольше, чем где-либо еще в поэме или Комментарии, и трижды, как в сказке, слышим эхо слова «atalanta». Это примечание открывается описанием хозяина амбара Поля Хентцнера, фермера немецкого происхождения, в компании которого Шейд когда-то прогуливался «каждый второй вечер», особенно ценя в Хентцнере его осведомленность о растениях и животных («он уважал Хентцнера за знание “названий предметов”», 347/215). Звучащие менее чем через страницу после неудачной идентификации Кинботом «виргинийской белянки», эти слова следует воспринимать как ясную набоковскую директиву: мы обязаны идентифицировать эту бабочку. Нет сомнений, что Шейду она знакома: ранее Кинбот уже сетовал на «кокетливую манеру» его «друга» «указывать концом своей трости на различные любопытные натуральные предметы» во время их закатных блужданий: «Ему никогда не надоедало иллюстрировать этими примерами необычное сочетание Канадской Зоны с Южной, “представленных”, как он выражался, в этом месте Аппалачии, где на нашей высоте в приблизительно 1500 футов северные виды птиц, насекомых и растений встречаются вперемежку с южными представителями» (238/196). Будь Кинбот чуть внимательнее, он вполне мог бы слышать о «виргинийской белянке», которая действительно является бабочкой преимущественно Переходной Зоны⁷, как и Lycaeides melissa samuelis, или «карнерская голубянка» (Karner Blue), которой сам Набоков дал наименование в 1943 году и впервые увидел в полете в 1950-м⁸.

Западновиргинийская белянка – «темновато-белая с дымчатыми, серо-коричневыми чешуйками»⁹, и, подобно брюквеннице, с которой ее долго путали, «склонна избегать людей»¹⁰. Согласно энтомологу Роберту Майклу Пайлу, полной противоположностью западновиргинийской белянке является Vanessa atalanta: «Эту незабываемую бабочку не спутать ни с какой другой <…>. Она садится на человеческое плечо в саду чуть ли не каждый день <…>. В середине лета этих бабочек можно часто видеть гоняющимися друг за другом»¹¹. По справедливому наблюдению Кинбота, atalanta, или «красный адмирал», «исключительно игривое насекомое». Шейд говорит, что западновиргинийская белянка появилась в окрестных лесах в мае, и это наблюдение предшествует горестному замечанию о его дочери: «Увы, гадкий лебеденок так и не превратился / В многоцветную лесную утку». Кинбот правильно толкует это место, говоря о том, что многоцветная лесная утка несравнимо привлекательнее грязно-белого лебеденка. Однако западновиргинийская белянка тоже грязно-белая, ее чешуйки ясно различимы, и кроме того, она избегает людей, – как «трудная, угрюмая» Хэйзель, страдавшая от псориаза¹².

Хэйзель пошла в отца, а не в мать. В перевернутой Шейдом сказке гадкий лебеденок Хэйзель должна была превратиться в лесную утку с ее роскошным темным окрасом, но этого, увы, не произошло. А что, если это «увы <…> так и не» тоже перевернуто? Что, если западновиргинийская белянка Хэйзель – грязновато-белая, крупночешуйчатая, пугливая – после смерти воплощается в Vanessa atalanta и становится похожей на свою мать не только внешне («Моя темная <…> Vanessa, <…> / Моя восхитительная…»), но и внутренне: ее угрюмость сменяется радостной общительностью?

Если Хэйзель может обернуться бабочкой atalanta, это неожиданно объясняет исключительно сильный смысловой заряд, который несет в себе образ бабочки, встречающей Шейда перед смертью; это объясняет повторение отголосков слова «atalanta» в сообщении тетушки Мод и прибавило бы иронии вопрошаниям Кинбота: «Фольклорные персонажи, что ли? Феи? Или бабочки-капустницы?» – в примечании о западновиргинийской белянке, которое предшествует месту о лесной утке и лебеде; это объясняет цепь образов, связывающую сад, тени, бабочек и призрак Хэйзель. Цепь эта началась с белых бабочек, меняющих цвет в тени вещей, связанных с памятью Хэйзель:

Теперь эта цепочка, похоже, замыкается еще одной бабочкой и детской горкой, отзывающейся на детские качели, а также зрелищным разливом темноты, приходящим на смену белизне:

Она снялась опять, и в следующее мгновение мы увидели, как она резвится в упоении беззаботной быстроты вокруг лаврового куста, то и дело присаживаясь на лакированный лист и соскальзывая вниз по срединному желобку, как мальчик по перилам лестницы в день своего рождения. Затем прилив тени дошел до лавров, и великолепное бархатно-пламенное создание растворилось в нем.

Когда Хэйзель в одиночестве отправилась на край Дальвичского леса, собираясь исследовать «Зачарованный амбар», подобно пугливой западновиргинийской белянке, «появившейся в наших лесах», она была встревожена и угрюма. Теперь ее «гадкость» и депрессия сменились великолепной расцветкой и смелой игрой бабочки atalanta, чей облик она принимает на время. Тогда она была «трудной и угрюмой», склонной сидеть в одиночестве и что-то монотонно бормотать. Сейчас она не только стала походить на свою мать внешне, но и так же, как Сибилла, поддерживает Шейда в его труде, аплодируя поэме, работу над которой он только что завершил.