Успешное решение набоковских задач – как, впрочем, и задач шахматных и жизненных – часто требует отклонения мысли от заданного курса, хода конем в область воображения. Попробуем на некоторое время отойти от проблемы перекличек между поэмой «Бледный огонь» и Комментарием, от попыток определить, кто несет за них ответственность, и сконцентрироваться на той линии замысла, которую мы можем проследить от начала до конца, на той линии, которая помимо нашей воли приковывает к себе внимание всякий раз, когда мы перечитываем роман.
Изложив обстоятельства самоубийства Хэйзель в Песни Второй, Шейд в начале Песни Третьей рассказывает об Институте Подготовки к Потустороннему («I. P. H.») и размышляет о том, возможно ли встретиться на том свете с теми, кого мы любили. В конце Песни Четвертой Шейд объявляет, что он
…не без основания <…> убежден, что жизнь есть после смерти,
И что моя голубка где-то жива, как не без основания
980 Я убежден, что завтра, в шесть, проснусь
Двадцать второго июля тысяча девятьсот пятьдесят девятого года…
Разумеется, Шейд не просыпается утром следующего дня, и это обстоятельство кажется опровержением убежденности, что его «голубка где-то жива».
Вопрос о том, жива ли где-то Хэйзель или нет, приобрел первостепенную важность для Шейда сразу после смерти его дочери. «Я был тенью свиристеля, убитого / Ложной лазурью оконного стекла», – начинает он поэму, в самом центре которой помещает самоубийство Хэйзель, спровоцированное тем, что пришедший на первое свидание с ней, но не видевший ее до этого юноша ретируется, неожиданно «вспомнив» о заранее условленной встрече:
После его ухода молодые люди постояли
Втроем перед лазурным входом.
Лужи были перечеркнуты неоном; и с улыбкой
Она сказала, что она будет de trop и предпочла бы
400 Вернуться домой.
С помощью этих лазурных полос неона1, отразившихся в лужах, Шейд намекает на то, что даже в образе свиристеля («waxwing»), с его «ложной лазурью» и подразумевающимися «красными, как бы восковыми, полосками» («wax-red streaks», 1–4/83) на крыльях, он проецирует себя за грань смерти, чтобы узнать, есть ли там Хэйзель.
Желание это не ослабевает на протяжении всей поэмы. Описывая свои дом и сад в Песни Первой, Шейд говорит:
У меня там была любимая молодая кария
50 С крупными темно-нефритовыми листьями и черным, щуплым,
Источенным бороздками стволом. Закатное солнце
Бронзировало черную кору, по которой, как развившиеся
Гирлянды, спадали тени ветвей.
Теперь она крепка и шершава, хорошо разрослась.
Белые бабочки становятся бледно-лиловыми, когда
Пролетают в ее тени, где как будто тихо покачивается
Призрак качелей моей маленькой дочери.
В Песни Второй, переходя непосредственно к теме исследования пропасти смерти, Шейд замечает:
Беда не в том, что нам снится слишком необычайный сон
А в том, что мы его не можем сделать
Достаточно невероятным: все, что можем мы
230 Придумать, это только домашнее привидение.
В Песни Третьей он видит недавнюю смерть Хэйзель в свете своего более раннего знакомства с «I. P. H.»:
Это безвкусное предприятие кое-чем помогло мне.
Я понял, чтó надо игнорировать при моем обследовании
Смертной бездны. И когда мы потеряли наше дитя,
Я знал, что не будет ничего: никакой самозваный
Дух не коснется клавиатуры сухого дерева, чтобы
650 Выстукать ее ласкательное имя; никакой призрак
Не встанет грациозно, чтобы нас
Приветствовать в темном саду, близ карии.
Говоря о возможности того, что Хэйзель пережила смерть, обернувшись традиционным призраком, фантомом, тенью, Шейд предстает агностиком, в его словах чувствуется оттенок пренебрежения, но в конце Песни Четвертой он уже уверен в том, что между упорядоченностью его стиха и его вселенной есть гармония и что Хэйзель «где-то жива». Шейд выглядывает из окна, видит тень Сибиллы возле карии и замечает «темную» бабочку «ванессу» с «алой перевязью», выставляющую «напоказ чернильно-синие кончики крыльев, крапленные белым», – деталь эта перекликается как с красными полосками на крыльях свиристеля, так и с белыми бабочками, становящимися бледно-лиловыми в тени карии Хэйзель (строки 55–56). Привлекая в качестве доказательства эти знаки, Шейд утверждает присутствие замысла даже в том, что кажется произвольными приметами убывающего дня.