Поскольку «Бледный огонь» – и поэма, и Комментарий, не говоря уже о разрыве между ними, – заключает в самом себе пищу для размышлений – контраст между Шейдовым порядком и Кинботовым хаосом, Шейдовой возможностью самореализации и Кинботовым отчаянием, готовностью Шейда выйти за пределы себя в область воображения и стремлением Кинбота навязать себя миру, – не говоря уже о куда более пронзительном расхождении между уверенностью Шейда в том, что грядет, и шокирующей грубостью его смерти, – многие искушенные читатели, подобно Олтеру и Пайфер, считают, что нет никакой нужды в дальнейших поисках. Идя на поводу у этого ощущения, они, однако, забывают о читательском опыте и отстраняются от самой текстуры романа, хотя бы просто от множественности его внутренних взаимосвязей, которые словно предвосхищают некое откровение, маня нас тем, что Кернан называет «возможностью найти абсолютный смысл, если мы только сможем проследить и свести воедино мириады аналогий, которые выглядят как намеки на этот самый абсолютный смысл»²⁶. Действительно, может показаться, что переклички и лейтмотивы «Бледного огня» – и особенно то, что Бэдер именует «“бессознательными” взаимосвязями между поэмой и Комментарием»²⁷, – способны сойтись в одной точке, сомкнуться, сложиться в подобие ключа, который откроет некую, еще невидимую нам, дверь.

Может ли оказаться, что Кинбот написал обе части романа? Согласно первому повествовательному уровню он действительно обладает воображением, способным изобрести причудливый мир Зембли, а если это так, почему бы ему не выдумать куда более прозаичный мир Аппалачии? «Бледный огонь», однако, быстро опровергает вероятность единого авторства Кинбота. Не страдая излишней скромностью, Кинбот объявляет о своей способности «подражать любой прозе на свете (но странным образом не стихам – я никуда не годный рифмач)» (991/332), и правдивость этого признания подтверждается провальными ритмом и рифмами тех вариантов, который он пытается сфабриковать. Если бы он мог писать стихи, как Шейд, ему не пришлось бы умолять Шейда, чтобы тот увековечил Земблю в стихотворном эпосе «Solus Rex»; он просто сделал бы это сам, и все его отчаяние, и вся его смехотворная, наивная гордость тем, что он стал наперсником и вдохновителем Шейда, улетучились бы. Кинбот слишком уж озабочен собственной персоной, ограничен своим женоненавистничеством, чтобы вообразить счастливый брак Джона и Сибиллы Шейд, к тому же для этого он слишком плохо знает Америку, если, конечно, не шутит сам над собой, сообщая: «Откровенно говоря, я тоже никогда не отличался в футболе или в крикете» (130/135) – столь самоуверенный и ранимый комментатор никогда не пошел бы на это. Ученому, настолько не владеющему собой, что он позволяет себе жаловаться на «очень громкий увеселительный парк» (Предисловие, 18), лишенному поэтических способностей и интереса к другим людям, незачем выдумывать Джона и Сибиллу Шейд, которые только отвлекали бы от великолепия Чарльза II.

Куда более тонкое, куда более правдоподобное, основанное на пусть и не столь значительной, но по-прежнему ключевой роли Кинбота, объяснение было выдвинуто Пеккой Тамми и Чарльзом Николом²⁸. Что, если загадочная согласованность между поэмой и Комментарием может быть объяснена сознательной попыткой Кинбота сфабриковать видимость тесных взаимосвязей между поэмой и Земблей, попыткой, на которую он решается, обнаружив, что творение Шейда – вовсе не ожидавшийся им стихотворный эпос о Чарльзе II. В какой-то степени Кинбот действительно старается усилить взаимосвязь между поэмой и Комментарием. Когда он пишет: «Бедный поэт был теперь перевернут на спину и лежал с открытыми мертвыми глазами, направленными кверху на вечернюю солнечную лазурь» (1000/339), – это, несомненно, напоминание нам о «лазури» из второй строки поэмы²⁹. Когда Кинбот описывает Шейда, сжигающего целую стопку карточек с отвергнутыми вариантами «в бледном огне мусорной печи» (Предисловие, 21), он отсылает нас к названию поэмы, а также косвенно подтверждает свой тезис, согласно которому поэма, явно не имеющая никакого отношения к Зембле, могла бы его иметь, если бы не цензурное вмешательство ревнивой Сибиллы: «Я, увы, понимаю слишком хорошо, что результат, в его бледной и прозрачной форме, не может быть сочтен за прямое эхо моего повествования» (42/92). Он даже заявляет: «Мой комментарий к этой поэме, который теперь находится в руках моих читателей, представляет собой попытку отделить эти отзвуки, и огненную зыбь, и бледные фосфорные намеки, и множество подсознательных заимствований у меня» (1000/341). Ирония здесь в том, что этот, наиболее изысканный, из отголосков названия поэмы содержит одновременно отголосок шекспировского источника этого названия, который Кинбот так и не потрудился установить. «Зыбь» этого последнего примечания идет от «Тимона Афинского», чего Кинбот не осознает, равно как не чувствует он этой «зыби» и в том случае, когда признается: «Не без удовольствия перечел я мои комментарии к его строкам и поймал себя на заимствовании некоего опалового отсвета пламенной сферы моего поэта, а также на бессознательном подражании прозаическому стилю его собственных критических статей» (42/93). Признание это следует за пассажем о «бледной и прозрачной форме» поэмы, который еще более отчетливо перекликается с источником названия, причем не прямо, не сознательно, но посредством шекспировского четверостишия, того самого, откуда Шейд заимствует «бледный огонь»; Кинбот только что процитировал это четверостишие по другому поводу (39–40/91) в обратном переводе с земблянского, и оно, несмотря на отсутствие в нем словосочетания «бледный огонь», продолжает раздаваться в его сознании.

Самые утонченные из этих отголосков названия поэмы, таким образом, оборачиваются насмешкой над самим Кинботом, а наиболее очевидные из них представляют собой его неприкрытые, если не грубоватые, аллюзии, фривольно обыгрывающие название, как будто говорящие: «Я предложил тебе “Solus Rex”, а ты дал мне “Бледный огонь”. Смотри же, что я могу сделать с твоим названием. Почему же ты не смог сделать ничего подобного с моими завораживающими видениями?» За исключением этих нескольких отраженных отблесков названия поэмы, Кинботу нет никакой нужды множить связи между Земблей и поэмой Шейда. Кинбот хотел, отчаянно хотел, чтобы Шейд изложил его рассказ стихами, но поскольку Шейд этого не сделал, объявленная и явленная Кинботом неспособность к стихосложению означает, что он ничего не может поделать с этим фактом и переписать поэму по собственному желанию. В результате все, что ему остается, это сообщить о своих попытках навязать Шейду земблянские предания да посетовать на то, что его материалом не воспользовались. Кинбот хочет, чтобы мы почувствовали боль, причиняемую ему этой изменой:

Мы знаем, как твердо, как глупо я верил, что Шейд сочиняет поэму, вроде романа в стихах, о земблянском короле. Мы были подготовлены к ужасному разочарованию, которое мне предстояло. О, я не надеялся, что он посвятит себя полностью этой теме! Она, конечно, отлично могла быть сплетена с чем-нибудь из его собственной жизни и со всякими американизмами, – но я был уверен, что поэма будет содержать те изумительные события, которые я ему описал, персонажей, которых я для него призвал к жизни, и всю неповторимую атмосферу моего королевства. Я даже предложил ему хорошее заглавие, заглавие книги, существовавшей во мне, страницы которой ему предстояло разрезать: Solus Rex. Вместо того я увидел «Бледный огонь», что для меня ровно ничего не означало. Я начал читать поэму. Я читал ее все быстрее и быстрее. Я мчался по ней, рыча как взбешенный молодой наследник, читающий завещание старого обманщика. Где были зубчатые стены моего закатного замка? Где была Зембля Прекрасная? Где хребет ее гор? Где ее долгий трепет сквозь туман? И мои прекрасные мальчики-цветочники, и ее радуга цветных окон, и паладины Черной Розы, и вся дивная повесть? Ничего этого не было. Моего сложного приношения, которое я навязывал ему с терпением гипнотизера и упорством любовника, там просто не было. Ах, я не могу выразить эту муку! (1000/339–340).

Поскольку Кинбот не в состоянии смастерить земблянскую поэму собственными силами, одна из оставшихся у него альтернатив – это заявить, что в поэме Шейда было бы больше земблянского материала, если бы Шейд был волен писать так, как его к тому побуждала дружба с Кинботом: «Постепенно ко мне вернулось мое обычное самообладание. Я перечел “Бледный огонь” более внимательно. Он понравился мне больше теперь, когда я ожидал меньше. А это, что это было такое? Что это была за смутная, дальняя музыка, что за отблески красок в воздухе? Там и сям я открывал в нем, и в особенности – в особенности – в его бесценных вариантах, отзвуки и блестки моей мысли, долгую зыблющуюся границу моего величия» (1000/341). Завидуя близости Сибиллы к Шейду, Кинбот придумывает версию, согласно которой Сибилла подвергает поэму цензуре, удаляя земблянские элементы, которые Кинбот и подделывает в качестве доказательства этой цензуры (42/93). Его подделки смехотворно неуклюжи и бездарны, они не вяжутся с теми местами поэмы, к которым должны относиться, их ритм неуклюж, рифмы бесконечно банальны, но даже оставаясь на этом низком уровне, ему порой слишком трудно заполнить пропуск сколько-нибудь правдоподобной строкой (см. «вариант» в прим. к стр. 130/136). От первого из поддельных вариантов – «Ах, только б описать я не забыл, / Что друг о некоем короле мне сообщил» (прим. к стр. 12/85; именно этот вариант позволяет ввести земблянскую тему в Комментарий) – Кинботу приходится смущенно отказаться ниже, хотя он и не удаляет эти строки («Я мог бы вычеркнуть их перед публикацией, но это значило бы переделывать все примечание или, по крайней мере, значительную его часть, а на подобные глупости у меня нет времени», 550/263), поскольку это лишило бы его предлога для упоминания Зембли. Ряд других «земблянских» вариантов едва ли не с гордостью определяются в Указателе имен как «прибавление К.», но они лишь подтверждают то, что Кинбот знает и признает: помимо шитой белыми нитками выдумки насчет вариантов, якобы принадлежащих перу Шейда, у Кинбота нет доказательств того, что Шейд вообще намеревался написать поэму о Зембле, как хотелось Кинботу. Кинбот может настаивать только на том, что «закатное рдение этой истории подействовало как катализатор на самый процесс непрерывного творческого кипения, который позволил Шейду создать поэму в 1000 строк за три недели» (42/92).

Гипотеза, согласно которой Кинбот ответственен за утонченно-подсознательные переклички между поэмой и Комментарием – в качестве оппозиции поразительно неуклюжим «вариантам», – подразумевает либо то, что Кинбот адаптировал земблянский материал таким образом, чтобы он лучше встраивался в поэму Шейда, либо то, что он начинил Комментарий целым рядом скрытых вербальных ассоциаций, в корне отличающихся от поверхностного «флирта» с названием поэмы.

Первое допущение бессмысленно и противоречит фактам. Если бы Кинбот адаптировал земблянскую историю к поэме, ему бы не удалось извлечь так много из своего разочарования от их несогласованности, и не было бы нужды в поддельных вариантах. Кроме того, повествование о Зембле – ее синяя атмосфера, туннель, побег через горы – должно быть уже в основном готово, судя по тому, как Кинбот гордится этой очаровательной историей и как настойчиво он пытается навязать ее Шейду, чтобы создать ситуацию, на которой основывается все в романе. Даже отношения Кинбота с Дизой – согласно одной интерпретации, эта коллизия является творческим ответом Кинбота на портрет Сибиллы в поэме³⁰ – на самом деле должны быть чем-то таким, что Кинбот уже описывал Шейду в деталях до того, как прочитал хоть одно слово поэмы, потому что, подведя итог этой части своей истории, он сообщает: «Когда во время очередной прогулки в мае или июне 1958 года я предложил Шейду весь этот дивный материал, он лукаво поглядел на меня и сказал: “Все это очень хорошо, Чарльз. Но есть два вопроса. Как вы можете знать, что все эти интимные подробности о вашем ужасном короле правда?”» (433–434/248). Если бы Кинбот действительно выдумывал все это, его Шейд не мог бы назвать короля «ужасным»: в поступках короля Кинбот видит только его очарование. Четкий контур и яркие краски того, что Кинбот представляет Шейду как «нашу синюю беспросветную Земблю» (991/331), должны быть созданы до того, как Кинбот столкнется с лазурной образностью Шейда. Нет, Кинбот ничего не изменил в образе Зембли для того, чтобы подогнать ее к поэме Шейда³¹.

Второе допущение, согласно которому Кинбот умело сметал поэму и Комментарий тончайшими словесными нитями, не объясняет таких ключевых перекличек, как между словами Шейда о том, что он «готов стать цветочком / Или жирной мухой» (523–524), и тем, что Сибилла называет Кинбота «королевских размеров оводом (king-sized botfly)» (247/199)³², что полностью противоречит обычной практике Кинбота. Из-за чрезмерного эгоизма Кинботу не хватает самоконтроля («и будь она проклята, эта музыка», «Господи Иисусе, помоги же мне как-нибудь», 47–48/107), и стоит ему только сделать что-то, с его точки зрения, утонченное, он с гордостью спешит привлечь к этому наше внимание. Так Кинбот радостно сообщает: «Я удовольствовался тем, что на пути к выходу ловким движением пальцев распустил, проходя мимо Джеральда Эмеральда, его галстук бантом» (Предисловие, 31); он мстит Шейдам за то, что они не пригласили его на день рождения Джона, допуская «невероятно грубую» аллюзию на Пруста и самодовольно отмечая: «Я очень хитрый земблянец» (181/189). Решив создать необычный стилистический эффект в Комментарии, Кинбот не может не отметить беспрецедентность этого эффекта: «Это, вероятно, первый случай, что тупая боль отдаленности передается посредством стилистического приема» (47–48/106); или: «Никогда еще неизбывный ход судьбы – Градуса, иными словами, – не имел столь чувственного оформления» (131–132/157).

Кинбот настолько зачарован собой в образе Чарльза II, что он без зазрения совести возвращается к этому образу по любому мало-мальски достойному поводу. Шейд упоминает «родителей», и, уделив лишь пол-абзаца родителям Шейда (эту информацию Кинбот нехотя позаимствовал из некролога профессора Хёрли), Кинбот посвящает шесть страниц отцу и матери Чарльза II (71); Шейд пишет: «Одна нога на горной вершине», – и Кинбот тут же ухватывается за эту возможность, чтобы посвятить десять страниц своим воспоминаниям о побеге через хребет Бера (149). Кинбот насыщает Комментарий Земблей совершенно неоправданно и неумело, просто потому что не может не делать этого, а не потому, что исходит из некоего утонченного аргумента, согласно которому поэма и Комментарий глубоко взаимозависимы. Открыто, скорбно, настойчиво он признает, что в поэме нет ничего от его Зембли, кроме – если допустить на мгновение хоть какую-то вероятность того, что Шейд был тронут его повествованием, – самим же Кинботом грубо подделанных вариантов. Кинботу не хватает сдержанности, скромности и мотивации, необходимых для того, чтобы оснастить поэму и Комментарий теми перекличками, которые тревожат и мучают хорошего читателя. Мы нуждаемся в ином решении.