С самого начала «Бледный огонь» движется в ритме следующих одно за другим открытий: сексуальные пристрастия Кинбота, комические недостатки его Комментария, его королевское инкогнито, идентификация Градуса как Грея, душевное здоровье Кинбота, его идентификация как Боткина, его реальное прошлое и вероятное будущее и многие другие черты мира этого романа, важные и второстепенные. Перечитывая, мы обнаруживаем, что неожиданные переклички между частями романа сулят нам самые манящие и ускользающие открытия. Мы оценили вопиющую смехотворность – да и просто скандальность – несоответствия между apparatus criticus Кинбота и его очевидным предметом, «Бледным огнем» Шейда, и теперь нам, естественно, кажется загадочной и многозначительной неослабевающая гармония между нарочито диссонирующими частями романа. Вот некоторые примеры этой скрытой согласованности:

(1) «Бледный огонь» в названии поэмы, пронизанной мыслью о смерти, «бледный свет» в «Зачарованном амбаре», и «тусклый свет… Олеговым духом» в туннеле, по которому Чарльз II совершает свой побег;

(2) Периодическое возникновение в Комментарии слов «бледный огонь» или их отзвуков, иногда явно умышленно: Шейд сжигает карточки с отвергнутыми вариантами «в бледном огне мусорной печи» (Предисловие, 21); иногда, возможно, без умысла: «бледная и прозрачная форма» поэмы (42/92) и «сережки, ловившие и терявшие солнечные отблески» (71/122); иногда явно ненамеренно, поскольку они перекликаются с источником этой фразы, определить который Кинбот не смог: «Поймал себя на заимствовании некоего опалового отсвета пламенной сферы моего поэта» (42/92–93);

(3) Таинственное присутствие Шекспира: источник названия поэмы в «Тимоне Афинском»; миниатюрное издание земблянского «Timon Afinsken», которое Чарльз II прихватывает с собой во время своего побега и которое Кинбот держит при себе как талисман; Кориоланов переулок и Тимонова аллея неподалеку от Королевского театра в Онхаве, где Чарльз II выбирается из туннеля; аллея в Вордсмите, вдоль которой посажены деревья, упоминаемые Шекспиром; призрак Шекспира, освещающий целый город в стихотворении Шейда «Природа электричества»;

(4) Хрустально-яркие образы отражения и зеркальности в начальных строках поэмы «Бледный огонь» и акцент на том, что земблянский – это «язык зеркал» (678/279), а Зембля – это «страна отражений» (894/304); «лазурь» неба, в которую врезается обреченный свиристель, и «синее беспросветное» небо Зембли, а также напоминающая свиристеля птица на земблянском королевском гербе;

(5) Перекличка «тени убитого свиристеля» и «Теней» Комментария, тем более причудливая, если Кинбот прав и первая строка поэмы («Я был тенью свиристеля, убитого…») должна была стать тысячной, поскольку сразу же после написания строки 999-ой Шейд погибает от руки Градуса – члена тайной организации «Тени»;

(6) Зеркальная образность гениальности в начале поэмы, работа Градуса стекольщиком и тот факт, что имя Jacob Gradus, прочитанное задом наперед, словно в зеркальном отражении, превращается в Указателе в «Сударг Бокай (Sudarg of Bokay), гениальный зеркальный мастер»;

(7) Странные связи между концовкой Песни Первой (детские припадки Шейда, когда «нить тончайшей боли» натягивалась «игривой смертью», пока он играл с «заводной игрушкой» – «жестяной тачкой, толкаемой жестяным мальчиком», как выясняется, темнокожим), концовкой Песни Четвертой (тачка «садовника кого-то из соседей» в предпоследней строке) и примечанием к строке 1000, описывающим далеко не «игривую» смерть Шейда («негр-садовник», который разоружает Градуса после того, как тот стреляет в Шейда)⁶;

(8) Странный эпизод поэмы, в котором Шейд позволяет своему воображению бродить по миру в тот момент, когда он бреется и сочиняет:

(9) И по всей видимости, необъяснимые переклички, как между сведениями о воспитателе Чарльзе II мистере Кэмпбеле, который «принес свою жизнь в жертву на портативных алтарях многочисленных забав (или хобби), от изучения книжных клещей до медвежьей охоты» (71/120), и ироничным перечислением Шейдом всевозможных советов, даваемых Институтом Подготовки к Потустороннему:

(10) Или тот, требующий внимательного чтения, факт, что Шейд, Кинбот и Градус родились в один день (5 июля), хотя Шейд и старше остальных на шестнадцать лет⁷.

Когда мы обнаруживаем эти переклички, они начинают взаимодействовать с нашим опытом постепенно углубляющихся открытий в том, что касается Кинбота, и предчувствием великого откровения, по-новому высвечивающим фигуру Шейда и заставляющим нас все время ощущать себя на грани какого-то решения, которое неожиданно объяснит всё. Не случайно Набоков намеревался назвать поэму Шейда «Грань» («The Brink»)⁸.