При первом чтении «Бледного огня» нас забавляет абсурдная убежденность Кинбота не только в том, что Шейд пишет поэму именно о Зембле, но и в том, что, когда у него якобы не получается это сделать, написанная им поэма каким-то образом все равно оказывается вдохновленной рассказом соседа. Перечитывая роман вновь и вновь, мы начинаем глубже понимать всю полноту иронии, скрытой в источниках поэмы Шейда или, если уж на то пошло, в источниках фантазии Кинбота. Мы уже видели, что источник единственного творческого импульса, данного Кинботом Шейду, не история о Зембле, а шумное низвержение Кинбота с живой изгороди во время вторжения в частную жизнь Шейдов с целью узнать, как далеко Шейд продвинулся в придании стихотворной формы вымышленному Кинботом бегству от реальности. Перечитывая роман, мы, однако, замечаем присутствие менее настырного персонажа, куда успешнее стимулирующего воображение Шейда своим вниманием к реальности.
До прибытия Кинбота в Нью-Уай Шейд «каждый второй вечер» совершал прогулки с человеком по имени Поль Хентцнер до тех пор, пока тот не продал свою ферму в 1950 году. Кинботу, естественно, непонятна привлекательность какого-либо другого собеседника Шейда, кроме себя. Он описывает Хентцнера как «эксцентричного фермера немецкого происхождения с такими старомодными хобби, как таксидермия и собирание трав». И дальше:
Хотя по академическим нормам он был человек необразованный, без настоящего знания о вещах, отдаленных в пространстве или во времени, в нем было что-то красочное и черноземное, нравившееся Джону Шейду гораздо больше, чем провинциальная изысканность английского отделения. Он, такой разборчивый при выборе товарищей по прогулкам, любил каждый второй вечер бродить с сухопарым степенным немцем вверх по лесной тропе до Дальвича и по полям своего знакомца. Всегда радуясь точному слову, он уважал Хентцнера за знание “названий предметов” <…> (347/215).
Нам в отличие от Кинбота понятна привлекательность для поэта такого спутника. Кинбот хочет сфокусировать внимание Шейда на своей собственной истории, чтобы таким образом она обрела вечную жизнь. Хентцнер же просто дает поэту возможность получше разглядеть мир, оставляя за Шейдом право делать в поэзии то, что ему заблагорассудится. Кинбот тем не менее продолжает:
Теперь он гулял с другим спутником. Как ясно я помню один совершенный вечер, когда мой друг так и искрился остротами, перевертышами, анекдотами, которые я доблестно парировал рассказами о Зембле и спасении на волосок от гибели! Пока мы огибали Дальвичский лес, он прервал меня, чтобы указать на природный грот среди мшистых скал у тропы, под цветущим кизилом. На этом самом месте бравый фермер неизменно останавливался, а однажды, когда их сопровождал его маленький сын, этот последний, семеня рядом с ними, указал пальцем и пояснительно сообщил: “Тут папа писает” (“Here Papa pisses”). Другой, менее бессмысленный рассказ ожидал меня на вершине холма <…> (215–216).
Всякий раз, когда мы сталкиваемся у Набокова с эпитетом «бессмысленный», следует искать скрытый смысл. Само презрительное отношение Кинбота к Хентцнеру, равно как и комический образ мальчика, объявляющего, где писает его папа, достаточно ярки и для первого прочтения. Однако если нам удастся обнаружить в словах сына Хентцнера обыгранное название драмы в стихах Роберта Браунинга «Pippa Passes» («Пиппа проходит мимо», 1843), то, вернувшись впоследствии к этому эпизоду, мы будем иметь все основания подозревать, что именно здесь скрыто что-то, прошедшее незамеченным мимо Кинбота. Вот как об источнике драмы рассказывала близкий друг Браунинга Александра Сазерленд Орр: «Браунинг гулял в лесу около Дальвича и представил себе человека, также одиноко идущего по жизни, человека, слишком незаметного, чтобы оставить след, и все-таки распространяющего вокруг себя на каждом шагу долговечное, хоть и неосознанное, влияние; образ этот воплотился в Фелиппе, или Пиппе, юной пряхе из Азоло»12. Как никому не ведомая Пиппа проходит мимо персонажей, на чью жизнь она оказывает влияние без какого-либо умысла с ее стороны – включая скульптора, искусство которого она преображает, – так и непритязательный Хентцнер вдохновляет Шейда, в отличие от Кинбота, всецело поглощенного своим монаршим инкогнито. Шейд формирует свое искусство, открывая для себя, благодаря Хентцнеру, внутреннюю структуру реальности, а не поддаваясь напору фантазии Кинбота, видящего себя в центре мира, но едва замечающего сам этот мир.