Кинбот не снисходит до той «нудной возни» (прим. к стр. 747–748), которую подразумевает работа над серьезным комментарием, поскольку он уверен, что обогащает поэму, показывая «изнанку ткани» (Предисловие, с. 22), то есть ту, куда более увлекательную, историю, к изложению которой он так часто склонял Шейда, которую Шейд должен был рассказать и рассказал бы, если бы захотел. Для Кинбота само собой разумеется, что Шейду и читателям Шейда будут куда более интересны «славные злоключения» Чарльза II, чем тихая жизнь «седого поэта» (прим. к стр. 12) из Нью-Уая. Отсюда прямая дорога ко второму и третьему уровням Комментария, к Кинботу и Шейду как соседям, а также к той Зембле, любовь к которой, как мнится Кинботу, им следует разделять.

Кинбот утверждает, что Шейд ценил его «общество выше всех прочих». Утверждение это кажется довольно подозрительным в контексте Предисловия, особенно когда Кинбот настаивает на том, что, несмотря на их недолгое общение с Шейдом, «существует вид дружбы со своей собственной внутренней деятельностью, с собственными зонами прозрачного времени, не зависящими от вертящейся зловредной музыки» (Предисловие, с. 25), или когда он допускает, что Шейд «нарочито скрывал» свою нежность к нему при людях, но это допущение выглядит особенно нелепо после того, как Шейд нарочито открыл в поэме «Бледный огонь» свою нежнейшую любовь к жене. Жалуясь на то, что воспоминания профессора Хёрли о Шейде «не содержат ни единого упоминания о лучезарной дружбе, озарившей последние месяцы жизни Джона» (71/117), Кинбот видит в этом подтверждение мстительной зависти и предвзятости Хёрли, хотя, даже читая роман в первый раз и углубившись в Комментарий лишь на несколько страниц, мы имеем основания полагать, что Хёрли не упоминает Кинбота потому, что его отношения с Шейдом не были не то что «лучезарной», но даже простой дружбой. Всего лишь двумя примечаниями выше, оплакивая муки своего одиночества, Кинбот сообщает, что «именно тогда, в эти замаскированные под весну ночи, когда звуки новой жизни в деревьях так жестоко подражали потрескиванию старой смерти в моем мозгу, полагаю, что именно тогда, в эти страшные ночи, я привык обращаться к окнам дома моего соседа в надежде найти проблеск утешения (см. прим. к стр. 47–48). Чего бы не дал я тогда за то, чтобы с поэтом случился новый сердечный припадок (см. стр. 691 и прим.), чтобы меня позвали к ним в дом с ярко освещенными окнами, посреди ночи, в великом горячем приливе симпатии, кофе, телефонных звонков, рецептов из земблянских трав (они творят чудеса!) и с воскресшим Шейдом, плачущим в моих объятиях (“Ну, будет, будет, Джон…”)» (62/110–111).

Кинбот также утверждает, что он был «единственным зачинателем» («the only begetter», см. Предисловие, с. 22) «Бледного огня», но эта его уверенность основана всего лишь на обманчивом ощущении собственной значимости: «Как упорно наш поэт вызывает образы зимы в начале поэмы, которую начал благоуханной летней ночью! Механизм ассоциации легко различим (стекло приводит к хрусталю, а хрусталь ко льду), но суфлер, скрытый за ним, остается неизвестным. Скромность мешает предположить, что на выбор сезона повлияло знакомство поэта с его будущим комментатором, происшедшее зимой» (прим. к с. 35). «Скромность мешает предположить», – говорит Кинбот с помпезной обезличенностью ложной скромности и все-таки не только предполагает, но отмечает, настаивает: он и есть тот самый суфлер.

Это утверждение не заслуживает ничего, кроме усмешки, но Набоков последовательно наполняет отчаянное влечение Кинбота к Шейду восторгом и энтузиазмом, которыми трудно не заразиться, несмотря на всю их нелепость: читателю должно передаться желание Кинбота навязать Земблю Шейду с «бесшабашной щедростью пьяницы»; почти что сексуальное возбуждение, сопровождающее все попытки Кинбота одарить Шейда своей историей («я понял, что он до краев полон моей Земблей, <…> готов прыснуть, лишь стоило моргнуть глазом»)²; его неудержимая тяга к шпионству за Шейдом, занятым работой над «большой поэмой» (47–48/99), которую поэт не хочет ни с кем обсуждать; ошеломительное ощущение предательства, испытанное Кинботом, когда он понимает, что по вечерам Шейд читает Сибилле только что написанное; муки разочарования, пережитые им после того, как он узнаёт, что его видения Зембли так и не были навечно вплавлены в янтарь Шейдова стиха.

Набоков позволяет Кинботу явить свою одержимость с тем же пылом, с каким Гумберт Гумберт являет свою. Так же как Гумберту почти удается убедить некритичных читателей «Лолиты» закрывать глаза на последствия его одержимости, Кинбот способен убедить некоторых в том, что Шейд был обязан изложить многоцветную историю Зембли своим стихом. Но в том-то и состоит главная читательская задача на этом втором, нью-уайском, уровне Комментария. Мы должны разглядеть за Кинботовой завороженностью собственной точкой зрения всю невыносимость его маниакального поведения – его попытки навязать свою историю Шейду, его бесстыдную, почти угрожающую слежку за соседями, его злостное пренебрежение человеком, которого он называет своим другом, и всеми остальными, за исключением самого себя, его полную неспособность оценить уникальное доверие, связующее двух любящих супругов, – мы должны разглядеть это и понять, как великодушен и мягок Шейд в отношении своего интересного, отчаянного, но крайне неприятного соседа.

Одной сцены будет достаточно. Однажды утром по дороге из церкви Кинботу слышится голос Шейда, говорящего: «Приходите вечером, Чарли», – хотя вокруг никого нет.

Я тотчас позвонил по телефону. Шейдов нет дома, сказала развязная служаночка, противная маленькая поклонница, приходившая к ним стряпать по воскресеньям и, не сомневаюсь, мечтавшая приласкаться к старому поэту как-нибудь в отсутствие жены. Я снова позвонил двумя часами позже, попал, как всегда, на Сибиллу; стал настоятельно просить к телефону моего друга (мои телефонные поручения никогда не передавались), добился и спросил его как можно спокойнее, что он делал около полудня, когда я услышал его как большую птицу в моем саду. Он не мог точно вспомнить, сказал, подождите минутку, он играл в гольф с Полем (кто бы он там ни был) или, по крайней мере, смотрел, как Поль играет с другим коллегой. Я крикнул, что должен повидать его вечером, и вдруг, без всякой причины, разразился слезами, затопив телефон и задыхаясь – такого пароксизма со мной не случалось с тех пор, как 30 марта меня покинул Боб. Было суетливое совещание между Шейдами, а затем Джон сказал: “Чарльз, послушайте, давайте пойдем сегодня вечером на хорошую прогулку. Я вас встречу в восемь”. Это было моей второй хорошей прогулкой с 6 июля (неудовлетворительный разговор о природе); третьей – 21 июля – предстояло быть чрезвычайно краткой.

На чем я остановился? Да, мы с Джоном опять шагали, как бывало, в лесах Аркадии под лососиновым небом.

«Ну, – сказал я весело, – о чем это вы писали вчера вечером, Джон? Окно вашего кабинета просто пылало».

Он ответил: «О горах».

Хребет Бера, возвышенность, состоящая из камня в прожилках и косматых елей, встал передо мной во всей своей мощи и величии. Это чудное известие заставило заколотиться мое сердце, и я почувствовал, что теперь, в свою очередь, могу позволить себе быть великодушным. Я попросил моего друга больше ничего мне не говорить, если ему не хочется. Он сказал, да, не хочется, и начал жаловаться на трудности добровольно взятого на себя дела. Он высчитал, что в течение последних двадцати четырех часов его мозг проработал около тысячи минут и произвел пятьдесят строк (скажем, семьсот девяносто семь по восемьсот сорок семь) или по одному слогу каждые две минуты. Он окончил свою Третью, предпоследнюю, песнь и начал Песнь Четвертую, последнюю (см. Предисловие, см. немедленно Предисловие), – и не очень ли буду я огорчен, если мы отправимся домой – хотя было всего около девяти, – чтобы он мог нырнуть обратно в свой хаос и вытащить оттуда свой космос со всеми его мокрыми звездами?

Как мог бы я сказать «нет»? Этот горный воздух ударил мне в голову. Он воссоздавал мою Земблю! (802/297–299)

Комические обертоны этого отрывка очевидны: неувязка между кратким ответом Шейда: «О горах», – то есть о той горе, которую госпожа З. видела во время клинической смерти, о ее «Мон-Блоне» из Песни Третьей, – и предположением Кинбота о том, что Шейд пишет о побеге Чарльза II через горы; эротический нарциссизм, заключенный в двусмысленности описания хребта Бера³, встающего «во всей своей мощи и величии». Но все это только отвлекает от куда более важных выводов, которые внимательный читатель может сделать о Кинботе-человеке.

Его презрение к «служаночке, противной маленькой поклоннице», которая (Кинбот не сомневается) мечтает «приласкаться к старому поэту как-нибудь в отсутствие жены», говорит о том, как мало его самовлюбленность имеет общего с его самосознанием. Ведь он тоже противный поклонник Шейда, он тоже извлекает сексуальное удовольствие из отношений с поэтом, он тоже с наслаждением навещает поэта в отсутствие Сибиллы. Его презрение к «служаночке» отражает его снобизм, его врожденную нехватку снисходительности и женоненавистничество, его неспособность понять любого рода привязанность женщины к мужчине.

Несмотря на попытку Сибиллы оградить мужа, Шейд отрывается от работы под нажимом рыдающего Кинбота и соглашается прервать поток вдохновения (он был погружен в работу над центральным местом поэмы), чтобы прогуляться с навязчивым соседом. Кинботу и в голову не приходит, что Шейд вовсе не ждет этой прогулки с тем же восторгом, с каким ждет ее он сам, что поэт терпит его навязчивое стремление свести любой разговор к теме Зембли из любопытства, милосердия и жалости к тому, кого большинство жителей Нью-Уая находят невыносимым. Стоит их прогулке начаться, как Кинбот предается наслаждению своим триумфом («На чем я остановился? Да, мы с Джоном опять шагали, как бывало, в лесах Аркадии под лососиновым небом»), в то время как Шейд дипломатично противостоит его навязчивости и только через час мягко испрашивает у своего спутника разрешения вернуться к вожделенному труду. Если Кинбот и соглашается расстаться, то лишь потому, что полагает, что Шейд на сегодня достаточно искупался в лучах величия Чарльза II.

«бледный свет»

Безудержное самолюбование Кинбота, кичащегося и своей Земблей, и своим мощным автомобилем, и своей царственной осанкой, и своей воображаемой светскостью, и своей благоговейной близостью к Шейду, отпугивает от него весь Нью-Уай, за исключением Шейда и нескольких случайных сексуальных партнеров, обрекая его на одиночество, сознание неприязни, которую он внушает, отчаяние и манию преследования. Кинбот постоянно думает об ужасах одиночества и мрака, о самоубийстве как способе положить конец своим страхам.

В силу этого Кинбот чувствует особое сродство с Хэйзель Шейд, хотя он никогда не расспрашивал Шейда о его дочери или родителях (не преминув поведать поэту все о родителях Чарльза II – Альфине Туманном и Бленде), хотя он и сетует на то, что в поэме уделено слишком много места Хэйзель и слишком мало Зембле: «<…> написанный им портрет Хэйзель, совершенно ясный и полный, может быть, немножко слишком полон в отношении композиции, так что читатель не может не почувствовать, что он слишком растянут и разработан в ущерб некоторым более богатым и редким темам, которые он вытеснил» (230/191). Едва ли не единственный пример исследовательской работы, которую Кинбот действительно проводит, – это его визит к Джейн Провост, бывшей секретарше Шейда, устроившей первое (оно же последнее) свидание Хэйзель. От Джейн Кинбот узнает о встрече Хэйзель с полтергейстом (на что в поэме нет никакого намека), а также о ночи, проведенной дочерью Шейдов в «Зачарованном амбаре», на что Шейд намекает в поэме в самых уклончивых выражениях. Перепечатанные Джейн Провост рукописные заметки Хэйзель о событиях этой ночи настойчиво подводят читателя к самому важному из открытий, которые тот может сделать на уровне нью-уайской составляющей Комментария. Подобно распознаванию отголосков «Тимона Афинского» на первом уровне, но куда более таинственным образом, это открытие связано со словами, ставшими названием поэмы Шейда.

Однажды ночью Хэйзель приходит в «Зачарованный амбар» одна и видит «кружок бледного света», скользящий по стенам. Хэйзель задает «светящемуся кружку» вопросы, а потом читает алфавит до тех пор, пока огонек не совершает «краткий прыжок одобрения» на необходимой букве, после чего процедура повторяется. Кинбот воспроизводит записанный этим способом ответ огонька: «пада ата и не ланта неди огол варта тата астр трах пере патад ано улок сказ» («pada ata lane pad not ogo old wart alan ther tale feur far rant lant tal told»; 347/219). Поскольку Кинбот постоянно возвращается к мысли о самоубийстве – в конце одного из примечаний он выражает надежду на то, что «[н]ам, барахтающимся в повседневной грязи, пожалуй, может быть прощен единый грех, кладущий конец всем грехам» (прим. к стр. 493), – он старается отыскать в этом послании хоть какую-то связь с самоубийством Хэйзель, которое она совершила меньше чем через шесть месяцев после ночи в «Зачарованном амбаре». Его настойчивость провоцирует и нас. Перепробовав все возможные сочетания слогов, Кинбот чувствует, что с удовольствием бросил бы расшифровку —

если бы не дьявольская сила, побуждающая нас искать тайный узор в этой абракадабре:

812 Какое-то звено-зерно, какой-то

813 Связующий узор в игре

Я ненавижу такие игры, они вызывают у меня биение в висках с чудовищной болью, но я выдержал и без конца корпел, с бесконечным терпением и отвращением комментатора, над искалеченными слогами в отчете Хэйзель, ища хоть малейшего указания на судьбу бедной девушки. Я не нашел ни единого намека. Ни призрак старого Хентцнера, ни игрушечный фонарик скрытого в засаде бездельника, ни ее собственная изобретательная истеричность не выражали тут ровно ничего, что могло бы сойти даже за отдаленное предупреждение или намек на обстоятельства ее близкой смерти (347/220).

То, что Кинбот посвящает столько времени и усилий разгадке записанного Хэйзель сообщения, его трепетная уверенность в том, что оно должно заключать в себе какой-то скрытый смысл, равно как и то, что Кинбот связывает это сообщение с центральным откровением «Бледного огня» Шейда, побуждают нас к расшифровке этих «искалеченных слогов». Но если некоторые загадки даются нам легко, то иные сопротивляются нашим усилиям разгадать их. Пытливый читатель, даже если он читает набоковский роман впервые, может найти источник «бледного огня» еще до самой постановки вопроса о происхождении названия поэмы Шейда, но найти источник и значение «бледного света» он к этому моменту просто не в состоянии. С другой стороны, перечитывающий этот ключ обретет.