Внутри Комментария и рассказа об отношениях Кинбота и Шейда заключено повествование о Зембле, которое Кинбот навязывает Шейду в надежде, что тот сочинит поэму, «вроде романа в стихах, о земблянском короле» (1000/339). Для большинства читателей Зембля – чистое волшебство, и ее неопределенный статус добавляет блеска прохладному сиянию этой страны. Являясь чистой выдумкой для нас, Зембля тем не менее воспринимается жителями Нью-Уая как нечто само собой разумеющееся. В каком же отношении находится Зембля к географической Новой Земле, к архипелагу Nova Zembla, к России или Скандинавии, к действительности и вымыслу?
Воспоминания о безоблачных небесах и хрустальной прозрачности воздуха Зембли, а также о царствовании ее последнего короля наполняют Кинбота безграничным энтузиазмом. При первой же возможности – в примечании к словам Шейда «хрустальная земля» – Кинбот высказывает предположение о том, что это, возможно, «намек на Земблю», его «дорогую родину», и описывает ту гармонию, которая стала символом царствования Карла Возлюбленного: «В Онхаве неуклонно подрастал небольшой небоскребик из ультрамаринового стекла. Климат как будто улучшался. Налоговая система была предметом чистой красоты. Бедные понемножку становились богаче, а богатые – беднее» (12/86).
Самая большая из земблянских странностей – сексуальная инверсия, в результате которой гомосексуализм становится если не нормой, то по меньшей мере особой земблянской «мужественной» формой любви. Слова Шейда «моя спальня» (его детская спальня в доме, где он по-прежнему живет) провоцируют знаменательное примечание Кинбота, посвященное земблянской сексуальности:
Наш принц был привязан к Флёр, как к сестре, но без легчайшей тени кровосмесительства и вторичных гомосексуальных осложнений. У нее было маленькое бледное личико с выступающими скулами, ясные глаза и вьющиеся темные волосы. Говорили, что светский скульптор и поэт Арнор, проходив месяцы с фарфоровой чашкой и туфелькой Золушки, нашел во Флёр то, чего искал, и применил ее груди и ступни к своей «Лилит, зовущей назад Адама»; но я отнюдь не эксперт по этим нежным предметам. Отар, ее любовник, говорил, что, когда идешь за ней и она знает, что за ней идут, покачивание и игра ее узких стройных бедер необыкновенно художественны, как то, чему арабских девушек обучали в специальных школах специальные парижские сводни, которые затем бывали удушены. Ее хрупкие щиколотки, говорил он, которые она ставила очень тесно одна к другой в своей изящной, колеблющейся походке, были те самые «осторожные драгоценности», о которых Арнор говорит в стихотворении о miragarl (девушке-мираже), за которые «король грез в песчаных пустынях времени отдал бы триста верблюдов и три фонтана».
On ságaren werém tremkín tri stána
Verbálala wod gév tri phantána
(я отметил ударения) (80/125).
Начиная со скользкой фразы «без легчайшей тени кровосмесительства и вторичных гомосексуальных осложнений», это примечание расфокусирует наш взгляд на земблянскую сексуальность. Отсылки к мифу и сказке (Лилит и Золушка), смачная неправдоподобность «светского скульптора», измеряющего грудь и ступни всем земблянским женщинам, экзотичность «арабских девушек» и «специальных парижских сводней, которые затем бывали удушены», ощущение, что отвратительное начинает казаться безобидным за вуалью удаленности, мысль о том, что женская красота всего лишь мираж, – все это только подготовка к странным сценам, составляющим главное содержание этого примечания. Подталкиваемая амбициозной матерью-графиней, Флёр де Файлер ведет осаду спальни принца (будущего Чарльза II) в течение сорока дней между смертью королевы-матери и его коронацией, но «соблазнительницей» она оказывается «плохой». Описание нимфовидного, едва прикрытого тела Флёр, ее нерешительного и безнадежного приступа («[н]а второй день их смехотворного сожительства на ней была всего лишь пижамная кофточка без пуговиц и рукавов. Вид ее четырех голых конечностей и трех мышек (земблянская анатомия) раздражал его») придает гетеросексуальным отношениям такой неестественный, причудливый характер в глазах будущего короля, что его «более мужественные утехи» кажутся вполне оправданными. Только по мере того, как осторожность Кинбота начнет постепенно ослабевать, приподнимется завеса над гораздо более постыдной стороной королевской гомосексуальности – над предпочтением, которое он отдает мальчикам.
Главное откровение земблянской линии Комментария – первое главное открытие при первом чтении романа – это то, что Чарльз II и Кинбот – одно лицо. Кинбот скрывает это от окружающих и от нас до тех пор, пока мы не вчитаемся в Комментарий достаточно глубоко, и наслаждается этим секретом именно как секретом, то есть тем, что следует скрывать и чем следует одаривать. Во время одной из их вечерних прогулок Кинбот говорит Шейду: «<…> как только ваша поэма будет готова, как только величие Зембли сольется с величием ваших стихов, я намерен открыть вам одну последнюю истину, необычайный секрет, который совершенно вас успокоит» (433–434/249). Комментируя немногим ранее отвергнутую Шейдом и сохранившуюся в черновике цитату из Поупа («В героях пьяницу, безумца в королях»), Кинбот задается вопросом: «Или же он боялся оскорбить настоящего короля? Обдумывая недавнее прошлое, я никак не мог задним числом установить, точно ли он “разгадал” мой секрет, как он однажды заметил (см. примечание к строке 991)» (417–424/235). На этом этапе будет немного читателей, секрет еще не разгадавших, и, помимо тех, кто уже прошел вслед за перекрестной ссылкой из Предисловия на примечание к строке 991, лишь немногие читатели откажут себе в удовольствии обратиться к этому примечанию теперь, чтобы подтвердить свою догадку. Пусть секрет не раскрыт полностью и на этот раз, он почти выдан: прося Шейда показать рукопись практически законченной, по словам автора, поэмы, Кинбот говорит: «Я обещаю открыть вам, почему я дал вам или, скорее, кто дал вам вашу тему».
Даже если тропинка перекрестных ссылок Предисловия не приводит нас к пониманию того, что Кинбот и Чарльз II – одно и то же лицо, мы все-таки можем добраться до Кинботова секрета окольными путями. Это и обуревающее Кинбота желание открыть свое инкогнито при всех усилиях его сохранить: «Вообразите мягкосердечного неуклюжего великана, вообразите историческую личность <…> вообразите монарха в изгнании» (Предисловие, 23). Это и обмолвка Кинбота, славящего правление Чарльза II: «Бедные понемножку становились богаче, а богатые – беднее (в соответствии с тем, что, возможно, будет когда-нибудь известно под названием Закона Кинбота)» (12/86). Это и наше предчувствие, что такой нарцисс, как Кинбот, может быть настолько заворожен личностью Чарльза II, только если он сам и есть Чарльз II, – догадаться об этом можно уже по первому длинному примечанию о Зембле, посвященному родителям Чарльза II (прим. к стр. 71). Это и возможность проверить внезапную догадку, заглянув в Указатель имен, в пояснении к которому говорится: «Прописные буквы Г., К. и Ш. (каковые см.) обозначают трех главных действующих лиц этой книги» (с. 347; в Указателе нет статьи «Карл II» под литерой «К», что само по себе уже подсказка; если мы следуем за «каковые см.», то находим «К., см. “Чарльз II” и “Кинбот”»; если мы не обратим внимание на пояснение к Указателю и перейдем прямо к статье «Чарльз II», то в самом ее конце увидим: «См. также “Кинбот”»). Это и настолько яркие детали, и настолько сильное эмоциональное напряжение некоторых сцен, – например, той, в которой наследника ночью извещают о кончине матери (71/120–122), – что кажется, будто повествователь был их главным действующим лицом. Это и обращенные к Дизе слова Чарльза о том, что он поедет в Америку преподавать литературу (433–434/247), притом что Кинбот недавно прибыл в эту страну именно с такими намерениями. Это и вопрос Шейда, заданный после того, как он услышал рассказ о последней встрече Чарльза II с Дизой: «Как вы можете знать, что все эти интимные подробности о вашем ужасном короле правда?» (433–434/248). Это и третье лицо вместо первого в примечании, описывающем десантирование короля в Америку (691/284–286), – словно Кинбот чувствует, что можно больше не осторожничать после того, как повествование доставило его в эту точку незамеченным. Это и письмо Кинбота Дизе, на котором указан его американский адрес: «Д-р Ч. Кинбот, КИНБОТ (а не “Карл. Кс. Кингбот”, как ты или Сильвия написала: пожалуйста, будь осторожнее – и умнее)» (768/296). Цепочки подсказок постепенно становятся все менее и менее двусмысленными, так что к моменту появления последней подсказки едва ли не каждый читатель знает то, что все еще скрывает Кинбот, и каждый может получить удовольствие, самостоятельно узнав «последнюю истину» Кинбота, его «необычайный секрет».
«тусклый свет»
«Земблянский» уровень Комментария тоже сфокусирован на открытии, связанном с названием поэмы и образом «бледного огня». Для Кинбота высшая точка его «славных злоключений» – побег через тайный ход и горы. Эпизоду с тайным ходом он отводит самое длинное примечание, переполненное радостью от сделанного открытия и ликованием от удавшегося побега. Кинбот сообщает нам, что король, заточенный после земблянской революции в башне собственного дворца, ощущал себя «единственной черной фигурой в том, что составитель шахматных задач мог бы назвать “выжидательной-задачей-с-королем-в-углу”, типа solus rex» (130/137). Эпизод этот настолько важен для всей саги о Зембле, что Кинбот предлагает Шейду озаглавить поэму о Чарльзе II «Solus Rex» (1000/340). Все примечание о побеге кажется выстроенным как своего рода шахматная задача как для нас, так и для короля: сможем ли мы решить задачу с его побегом?
Когда король сидит под арестом в «унылой кладовой», свет от лампы, отбросивший блик на ключ в двери чулана, заставляет пленника вспомнить события тридцатилетней давности. Тринадцатилетним мальчиком он искал в этой кладовой затерявшийся набор игрушек, в которые собирался поиграть с Олегом, своим товарищем по самым разным детским проказам. Отведя полу из черного бархата в задней стенке шкафа с игрушками, мальчик обнаружил тайный ход. Вооружившись фонариками и педометром, Чарльз и Олег отправились исследовать туннель, оказавшийся длиной 1888 ярдов, и нашли дверь, за которой услышали «Два ужасных голоса – один мужской, другой женский, то доходившие до страстных верхов, то падавшие до хриплого шепота, обменивались бранью на гутнийском наречии, которое в ходу у рыбаков западной Зембли. Гнусная угроза заставила женщину вскрикнуть от страха. Последовало внезапное молчание, вскоре прерванное мужчиной, который пробормотал какую-то краткую фразу банального одобрения (“прекрасно, моя милая” или “лучше нельзя”), что было еще более жутко, чем все сказанное прежде» (130/147). Испугавшись, мальчики пустились наутек; во дворце, куда они возвращаются тем же путем, по туннелю, их, однако, ожидают открытия иного рода: двумя неделями раньше они впервые оказались в одной постели, и сейчас «недавнее волнение, вызванное приключением, уже сменилось возбуждением иного рода. Они заперлись. Никем не замечаемая вода лилась из крана. Оба были в полной мужской силе и стонали как голуби» (148).
Воспоминания об открытии тайного хода и открытии секса проносятся в сознании Чарльза II, и он вдруг понимает, что эти воспоминания подсказали ему способ побега. Он просит разрешения поиграть на рояле, и его отводят в музыкальную комнату, где Одон, актер и бескомпромиссный роялист, притворяется тюремщиком-«экстремистом»: «“Никогда не слыхал ни о каком проходе”, – пробормотал Одон с досадой шахматного игрока, которому показали, как можно было спасти проигранную им партию» (149). Одон просит пленника ничего не предпринимать еще один день, чтобы устроить побег – вечером этого дня актер занят в старой мелодраме в Королевском театре, – но не находящий себе места король возвращается в свою комнату, открывает в темноте дверь чулана, натягивает поверх пижамы какую-то спортивную одежду, которую он находит в куче вещей на полу, снимает полки, прихватывает с собой как талисман карманное издание «Timon Afinsken», которое он нашел тридцать лет назад, и обнаруживает, включив фонарик, что «он безобразно наряжен во все красное» (154). Затем Чарльз II входит в туннель, не зная, куда этот путь приведет его.
Где же король выйдет на поверхность? Множество возможностей, требующих проверки, подчеркивает странную настоятельность уподобления королевского заключения шахматной задаче типа solus rex, а туннеля – ее решению. Когда тринадцатилетний принц обнаруживает тайный ход и отправляется туда вместе с Олегом, его воспитатели мосье Бошан и мистер Кэмпбель начинают партию в шахматы, которая завершается, как раз когда мальчики возвращаются; когда король входит в туннель, снаружи два солдата играют в «ландскнехт». В кладовой, служившей в свое время уборной деду короля Тургусу Третьему, когда-то были зеркало в человеческий рост и зеленая шелковая софа. Над ведущим к туннелю чуланом висит портрет в рамке из черного бархата: это портрет актрисы Ирис Ахт, чья фамилия значит по-немецки «восемь» и которая «в течение ряда лет, до самой своей внезапной смерти в 1888 г., была любовницей Тургуса». По обитым зеленым ковром ступеням мальчики входят в туннель. «Олег шел впереди: его изящно оформленные ягодицы, тесно обтянутые индиговой бумажной тканью, бодро двигались, и казалось, не факел, а его собственное оживленное сияние озаряет перескакивающим светом низкий потолок и тесные стены. Позади него свет электрического фонарика юного принца играл на земле и одевал мучнистым налетом изнанку голых ляжек Олега». Отмерив на педометре 1888 ярдов, товарищи оказываются перед зеленой дверью, к замку которой подходит ключ от чулана кладовой, но их пугают странный спор, завершающийся странными словами одобрения, и они бросаются бежать назад, так и не узнав, что происходило за дверью.
Вскоре после обнаружения тайного хода принц едва не умирает от пневмонии. В своем бреду он «одно мгновение пытался следовать за светящимся диском, исследующим бесконечный туннель, а в следующее порывался обхватить тающие ляжки своего светловолосого катамита» (148). Для поправки здоровья его отсылают в Южную Европу, и смерть Олега в возрасте пятнадцати лет помогает «стереть из памяти реальность их приключения» (148). И вот теперь король снова, через тридцать лет, включает фонарик в туннеле:
Тусклый свет, который он наконец выпустил на волю, был теперь его драгоценнейшим спутником, Олеговым духом, призраком свободы. Он испытывал смесь тревоги и ликования, как бы радость любви, подобную которой он в последний раз испытал в день своей коронации, когда по дороге к трону несколько тактов невероятно богатой, глубокой, полнозвучной музыки (авторство и физической источник которой ему никогда не удалось установить) поразили его слух, и он вдохнул головную помаду хорошенького пажа, который наклонился, чтобы смахнуть розовый лепесток со скамеечки под его ногами <…> (154).
Образы «светящегося диска» и «тусклого света», которые столь живо напоминают королю об Олеге, что он будто бы видит призрак своего товарища, причудливо перекликаются со «светящимся кружком» и «кружком бледного света» из «Зачарованного амбара». Красный костюм, который, сам того не зная, надевает король, резко контрастирует с орнаментальным повтором зеленого цвета в начале и конце туннеля. Что же кроется за этими орнаментами, куда же ведет этот туннель?
Король доходит до конца туннеля:
<…> он отпер дверь и, открыв ее, был остановлен тяжелой черной портьерой. Пока он нащупывал проход среди ее вертикальных складок, слабый луч его фонарика закатил свой безнадежный глаз и потух. Он выпустил его из рук – фонарик упал в приглушенную пустоту. Король запустил обе руки в глубокие складки пахнущей шоколадом ткани и, несмотря на неверность и опасность момента, собственное его движение как бы физически пробудило воспоминание о смешных, сначала контролируемых, а затем переходящих в неистовые волноподобные сотрясения, колебания театрального занавеса, сквозь который тщетно пытается пробиться нервный актер. Это гротескное ощущение, в такой дьявольский миг, разрешило тайну прохода до того еще, как он выпростался наконец из портьеры в тускло освещенную, тускло заваленную lumbarkamer, служившую некогда уборной Ирис Ахт в Королевском театре (155).
Наконец задача решена – по крайней мере на время. Туннель вел Тургуса к его любовнице; зеленые цвета соединяли ее гримерную («greenroom»[19]) и уборную деда Чарльза II; двусмысленные речи, которые слышали мальчики, были репликами, звучавшими во время репетиции старой мелодрамы, той самой, в которой сейчас играет Одон, – и к счастью, потому что в промежутке между сценами именно Одон встречает за кулисами короля, наряженного во все красное, и увлекает его за собой, спасая от задержания.
Вероятность того, что тот, кто читает роман впервые, сможет догадаться (до того, как об этом догадается сам король), куда приведет Чарльза II его побег, или понять общий смысл орнаментальных повторов, хоть и очень мала, но она все же существует. Построение эпизода как шахматной задачи, упоминание игры в шахматы и в «ландскнехт», имена-двойники Бошан (фр. Beauchamp) и Кэмпбель (шотл. гэльск. Campbell)[20], двоящиеся Ахт (фамилия и цифра) и 1888 (временная и пространственная координата), орнаментальное чередование зеленого и красного, прошлой и настоящей постановок гутнийской мелодрамы, намеки на сошествие в преисподнюю в описании туннеля, связь фонарика и призрака Олега – все эти детали аккумулируются и заряжают атмосферу так, что даже читатель-дебютант может обратить на это внимание. Но чем, собственно, заряжается атмосфера? Ощущением вмешательства судьбы, решающей, умереть герою или вырваться на свободу? Ощущением, что все зависит от того, сможет ли Чарльз II сделать некий правильный ход?
Мы испытываем облегчение только тогда, когда король понимает, куда ведет зеленая дверь. Старая загадка неожиданно оказывается разрешенной, но что еще может крыться за этими всепроникающими орнаментальными повторами? Сходятся ли они тем или иным образом воедино в одном замысле, задаче, которую мы сможем в конце концов решить?