Несоответствия между Комментарием и поэмой оборачиваются множеством миниатюрных комических открытий, самые простые из которых требуют от читателя всего лишь вернуться к тексту Шейда, чтобы оценить наглость и тщеславие Кинбота, его отчаянную и бесстыдную зацикленность на собственной персоне. «Строка 62: часто», – сообщает заголовок примечания, которое начинается так: «Часто, почти еженощно, в течение всей весны 1959 года, я жил в страхе за свою жизнь. Одиночество – это игральное поле Сатаны». При этом в поэме говорится следующее: «Огромная скрепка телеантенны блестит на месте / Негнущегося флюгера, который часто посещал / Наивный и воздушный пересмешник». От нас не ускользает комическая неспособность Кинбота объяснять слова («лемниската»); единицы измерения (см. прим. к стр. 120–121); представителей фауны («виргинийская белянка»); социокультурные особенности («Строка 130: Я никогда не бил мячом об землю на бегу и не заносил биты». «Откровенно говоря, я тоже никогда не отличался в футболе или в крикете. Я недурной наездник, крепкий, хоть и не ортодоксальный лыжник, хороший конькобежец, увертливый борец и страстный альпинист», – европейцу Кинботу невдомек, что американец Шейд имеет в виду баскетбол и бейсбол и что ему самому в этом примечании не место); и особенно – литературные аллюзии (рассказы о Шерлоке Холмсе, отсылки к Харди, Элиоту, Фросту, Браунингу, По, Шекспиру). Несмотря на ясную подсказку поэта, Кинбот не в состоянии идентифицировать источник названия поэмы, но зато, как тяготеющий к англокатолицизму верующий, не может не сообщить по поводу строк

следующее: «Пий X, Джузеппе Мельхиор Сарто, 1835–1914, на Папском престоле в 1903–1914» (85/131). Неспособный уловить аллюзии Шейда, Кинбот сворачивает к своим навязчивым идеям и фантазиям:

Мое отрочество было слишком счастливым и здоровым, чтобы заключать в себе что-либо отдаленно напоминающее обморочные припадки, испытанные Шейдом. У него, вероятно, была легкая форма эпилепсии, схождение нервов с рельс в одном и том же месте, на одном и том же изгибе пути, каждый день в течение нескольких недель, пока природа не исправила повреждения. Кто может забыть добродушные, лоснящиеся от пота лица медногрудых железнодорожных рабочих, опирающихся на свои лопаты и провожающих глазами окна осторожно скользящего мимо экспресса? (162)

Случайная метафора, пришедшая на ум Кинботу («схождение нервов с рельс»), заставляет его перескочить с одного на другое, и он уводит нас в чащу своего прошлого, своих сексуальных предпочтений, своей жажды быть в центре внимания. И как обычно, Набоков позволяет Кинботу упиваться ностальгией и лирическим восторгом, неотделимыми от абсурда его неуместности.

«бледный огонь»

Каждый уровень Комментария дарит нам определенное открытие, в которое Набоков закладывает возможность следующего открытия или загадку, требующую нашего пристального внимания. Как и в Предисловии, для особенно пытливых Набоков припасает отдельную награду, но в то же время оставляет возможность разгадки и для всех остальных.

В примечании к строке 12 Кинбот сообщает, что «последний король Зембли, отчасти под влиянием своего дяди Конмаля, великого переводчика Шекспира (см. прим. к строкам 39–40 и 962), несмотря на частые мигрени, страстно увлекался литературоведением». Если мы пойдем вслед за обеими перекрестными ссылками, то сперва найдем примечание Кинбота к черновому варианту одного двустишия, которое Шейд впоследствии решил отбросить. Процитировав отброшенный вариант, Кинбот добавляет:

Нельзя не вспомнить строк из «Тимона Афинского» (акт IV, сцена 3), где этот мизантроп обращается к трем ворам. За отсутствием библиотеки в моей одинокой избушке, где я живу подобно Тимону в пещере, я принужден – чтобы быстро процитировать – произвести обратный перевод этого места прозой с земблянского стихотворной версии «Тимона», каковая, я надеюсь, достаточна близка к оригиналу или, по крайней мере, верна ему по духу:

Солнце – вор: оно завлекает море

и грабит его. Месяц – вор:

он крадет у солнца свой серебристый свет.

Море – вор: оно растворяет месяц.

Для достойной оценки Конмалевых переводов Шекспира см. примечание к строке 962.

Обратный перевод с земблянского должен заставить любопытного – или подозрительного – читателя сверить этот фрагмент с шекспировским оригиналом, что откроет нам не только вполне ожидаемый комизм искажения оригинала в двойном обратном переводе, но и, совершенно неожиданно, – источник заглавия поэмы Шейда¹. Держа в уме эту перекрестную ссылку, мы переходим ко второй ссылке, данной в примечании к строке 12, и наталкиваемся на пояснение Кинбота к следующим строкам Шейда: «Но эта прозрачная штука требует заглавия, / Подобного капле лунного света. Помоги мне, Вильям! “Бледный огонь”», – пояснение, в котором Кинбот верно заключает, что поэт позаимствовал название поэмы у Шекспира, однако добавляет: «Но в котором произведении Барда выискал его наш поэт? Моим читателям придется сделать собственное изыскание. У меня с собой всего только крошечное жилетно-карманное издание “Тимона Афинского” – по-земблянски. В нем, во всяком случае, нет ничего, что могло бы показаться эквивалентом “бледного огня” (будь это так, мое везение оказалось бы статистически чудовищным)» (стр. 327).

Таким образом, мы можем разгадать загадку заглавия, лишь прочитав примечание к строке 12 и, в качестве бонуса за обращение к перекрестным ссылкам, вернувшись к словам Кинбота о том, что «последний король Зембли <…> страстно увлекался литературоведением». Если мы окажемся достаточно любопытны, чтобы пройти по следу этих перекрестных ссылок, то узнаем из Предисловия, что Кинбот и есть этот «последний король», и сможем оценить иронию, заключающуюся в том, что при всей его страсти к литературоведению поэма Шейда вызывает в авторе Комментария очень мало интереса – в отличие от той поэмы, которую он ждал от Шейда и которую пытается навязать ему в Комментарии. Кинботу недосуг даже отыскать конкорданс к произведениям Шекспира.

Если, однако, мы не последуем за этими первыми перекрестными ссылками, то при последовательном чтении придем к примечанию к строкам 39–40, которое содержит собственную отсылку к примечанию к с. 962. Если же мы и теперь оставим эти ссылки без внимания, то увидим, что следующее примечание, к строке 42, содержит странные отголоски земблянского перевода «Тимона Афинского», которые продолжают звучать в голове Кинбота. Кинбот жалуется на то, что при всем его старании заставить Шейда воссоздать «в поэме ослепительную Земблю, горевшую в [его, Кинбота] мозгу», он сейчас понимает, насколько беспочвенными оказались его надежды:

Хотя я, увы, понимаю слишком хорошо, что результат, в его бледной и прозрачной форме, не может быть сочтен за прямое эхо моего повествования (из коего, кстати, лишь несколько отрывков приведено в моих примечаниях, главным образом к Песни Первой), вряд ли, однако, можно сомневаться в том, что закатное рдение этой истории подействовало как катализатор на самый процесс непрерывного творческого кипения, который позволил Шейду создать поэму в 1000 строк за три недели. Существует помимо этого симптоматическое семейное сходство между окраской поэмы и рассказом. Не без удовольствия перечел я мои комментарии к его строкам и в ряде случаев поймал себя на заимствовании некоего опалового отсвета пламенной сферы моего поэта, а также на бессознательном подражании прозаическому стилю его собственных критических статей (42/92–93).

Эхо «бледного огня» в «бледной и прозрачной форме», равно как и эхо земблянского перевода «Тимона Афинского» (Кинботу невдомек, что его собственная фраза откликается куда более отчетливым эхом на английский оригинал «Тимона»), должны привести в движение наше подозрение в том случае, если мы до сих пор не потянулись за нашим однотомным полным собранием сочинений Шекспира и не нашли третьей сцены из четвертого акта «Тимона Афинского».

Если даже это звучное эхо не возбудит нашего любопытства, ниже мы найдем и другие отсылки к земблянскому изданию «Тимона», которое будущий Чарльз II обнаруживает в чулане, ведущем к потайному ходу, и которое тридцать лет спустя, после земблянской революции, прихватывает с собой как талисман, когда бежит тем же потайным ходом и выбирается из него неподалеку от Кориоланова переулка и Тимоновой аллеи. Если настойчивость автора не наводит нас на мысль о загадке или тайном ключе, то, может быть, мы вспомним все отсылки к «Тимону» и к одному конкретному фрагменту этой пьесы, когда мы дойдем до примечания, в котором Кинбот заявляет, что в его карманном издании «Тимона Афинского» по-земблянски «нет ничего, что могло бы показаться эквивалентом “бледного огня”». В любом случае здесь загадка названия поэмы наконец будет ясно сформулирована, и к этому моменту пытливому читателю будет дано полдюжины шансов разгадать то, что никак не может разгадать Кинбот, всецело поглощенный созерцанием земблянского миража.

Поразительно, как некоторые читатели могут подозревать великодушного остроумца Набокова в стремлении довести их до отчаяния. Набоков находит нехватку любопытства всего лишь смешной – и печальной, – но неизменно с лихвой вознаграждает любопытных.