При первом чтении мы можем не отдавать себе отчета, но, безусловно, чувствуем, насколько – несмотря на разброд в мыслях Кинбота – тверд контроль Набокова над Комментарием. Первое примечание открывается полезным и элегантным парафразом начальных строк «Бледного огня» с образом свиристеля, и парафраз этот заставляет нас вернуться к самой поэме, устанавливая тем самым такой порядок чтения, при котором Комментарий может стать для нас источником дополнительного удовольствия. В конце Предисловия Кинбот заявляет: «Разрешите мне сказать, что без моих комментариев текст Шейда попросту лишен всякой человеческой реальности, ибо человеческая реальность такой поэмы, как эта, чересчур капризной и сдержанной для автобиографии, с пропуском многих содержательных строк, необдуманно им отвергнутых, зависит полностью от реальности автора и его окружения, привязанностей и т. д., – реальности, дать которую могут только мои примечания. Мой дорогой поэт, по всей вероятности, не подписался бы под таким заявлением» (36). Действительно, первое примечание Кинбота сообщает некоторые личностные подробности, которые пропускает Шейд: в какой-то степени реальность эта воссоздана с помощью полета фантазии в стиле biographie romancée[18] («Мы можем вообразить Джона Шейда в раннем отрочестве, наружностью неказистого, но во всех остальных отношениях прекрасно развитого юношу, испытывающим первое эсхатологическое потрясение, поднимая неуверенными пальцами с травы плотное овальное тельце и рассматривая красные, как бы восковые, полоски, украшающие серовато-бурые крылья и изящные рулевые перья, тронутые желтым на концах, ярким, как свежая краска»). Сообщенные Кинботом сведения отчасти полезны, но в гораздо большей степени они вызваны к жизни неспособностью комментатора надолго сфокусировать свое внимание на чем-то, кроме самого себя:

Когда в последние годы жизни Шейда я имел счастье быть его соседом средь идиллических холмов Нью-Уая (см. Предисловие), я часто видел именно этих птиц, весело питающихся синими, с меловым налетом, ягодами можжевельника, росшего на углу его дома (см. также строки 181–182).

Мое знакомство с садовыми Aves сначала ограничивалось североевропейскими видами, но молодой нью-уайский садовник, к которому я проявил интерес (см. прим. к строке 998), научил меня определять по силуэтам целый рой маленьких чужестранок тропического типа и смешные их голоса <…>.

И без того невозможно эгоцентричное для академического комментария, это примечание достигает нового пика абсурда, когда Кинбот указывает на то, что похожая на свиристеля птица изображена на гербе «земблянского короля Карла Возлюбленного (р. 1915), злоключения которого я столь часто обсуждал с моим другом». Тема Зембли была затронута в Предисловии четыре раза, но только мимоходом. Похоже, теперь Кинбот считает, что пора уже вывести на сцену подлинного героя Комментария – человека, о чьих злоключениях он так часто говорил с Шейдом, человека, который должен был стать героем поэмы «Бледный огонь».

Последний абзац первого примечания сообщает всего одну полезную биографическую деталь («Поэма была начата ровно посредине года, в первые минуты после полуночи 1 июля»), чтобы тут же, в силу зацикленности Кинбота на самом себе, свернуть к намеку на его очередной сексуальный интерес («пока я играл в шахматы с молодым иранцем, студентом нашей летней школы») и завершиться таинственным, но явно неуместным в этом контексте признанием: «<…> я не сомневаюсь, что наш поэт понял бы искушение, испытанное его комментатором, синхронизировать с этой датой роковой факт – отбытие из Зембли будущего цареубийцы Градуса. На самом деле Градус покинул Онхаву 5 июля на копенгагенском самолете». Здесь Градус упомянут впервые, и нам, конечно, хочется узнать, почему его влияние на сюжет будет «роковым», но уже то, что, по мнению Кинбота, Градус заслуживает упоминания в самом первом примечании, то, что Кинбот испытывал искушение пожертвовать историческим фактом ради симметрии, и его уверенность в том, что Шейд понял бы это искушение, – подтверждает все подозрения относительно Кинбота, возникшие в ходе чтения Предисловия. Оказывается, человек, который уверен в том, что только он способен представить поэму Шейда читателю, не понимает ни своей задачи в качестве комментатора «Бледного огня», ни самого автора поэмы, которого называет своим другом.

Предлагая читателю пояснительный пересказ начальных строк поэмы и несколько трогательных подробностей биографического контекста, первое примечание говорит куда больше об эгоизме Кинбота, о его неспособности понять Шейда, о его сексуальных интересах, о его озабоченности Земблей и болезненной сосредоточенности на Градусе. Тем не менее в этом «беспорядочном» примечании Набоков представляет каждую из главных тем романа, приглашая нас читать не вместе с Киботом, а между его строк, получая удовольствие как от его беспардонной эксцентричности, так и его академических притязаний.

Чтобы вскрыть главную иронию романа, требуется всего лишь понимание того, чем один персонаж обязан другому. Помня об этом, мы сможем сквозь выдвигаемую Кинботом на первый план героику – его «славную дружбу» с Шейдом, исключительность его роли компаньона, вдохновителя и редактора поэта, как и «славные злоключения» его собственного прошлого, – увидеть весь комизм, весь пафос безумного, невыносимого эгоцентризма, который отталкивает от Кинбота окружающих до тех пор, пока он не остается в полном одиночестве, страхе и отчаянии.

Первое прочтение Комментария несет в себе четыре основных открытия. Главное открытие, главная шутка романа – в том, что примечания Кинбота имеют мало общего с поэмой Шейда. Внутри этого открытия заключена серия открытий несколько более замедленного действия: они касаются личности Кинбота, истинных взаимоотношений между Кинботом и Шейдом, между Кинботом и Чарльзом II Земблянским, а также между Кинботом и Градусом. Обратимся к каждому из этих четырех открытий поочередно, в порядке удаления Комментария от текста поэмы Шейда.