«Антитезисный» уровень решения задач «Бледного огня» – или стадия пере-прочтения, как я назвал ее в БоВН, – вовлекает нас в процесс открытия и решения множества «локальных» проблем, по большинству касающихся реалий вымышленного мира и деталей Кинботовой биографии, лежащих в основе его искажений. В ходе этого процесса мы продолжаем замечать присутствие множества других паттернов, неотложность решения которых также продолжает нарастать. Ниже я предлагаю три миниатюрных решения таких локальных задач.

catkin (рус. соцветие-сережка; «летунок» в переводе Веры Набоковой)

Кинбот наш единственный источник информации о столь многом в «Бледном огне»: не только о самой земблянской саге, но и о своих отношениях с Шейдом – и здесь Кинбот, конечно, фокусируется на своих попытках заставить Шейда писать о Зембле. Хотя Кинбот документирует, что Шейд несколько раз разговаривал с ним, сам Шейд ничего не пишет о Кинботе. У нас нет никаких независимых от Кинбота свидетельств, разъясняющих отношение Шейда к Кинботу; мы даже не знаем, что Шейд думает о нем и называет ли он его «Кинбот».

Если – как на то, по всей видимости, указывают некоторые фрагменты «Бледного огня» – земблянин Чарльз Кинбот (или Чарльз II, или Карл Ксаверий Всеслав) на самом деле является русским В. Боткиным (обзор доказательств в пользу этого прочтения: см. раздел «Происхождение Кинбота» Главы 7 БоВН), как к нему обращается Шейд? Когда Кинбот указывает, что Шейд звал его «Чарльз» и упоминал его как «профессора Кинбота» (см. прим. к стр. 894), является ли это простым вымыслом, равно как и все остальное содержание этого примечания, где завсегдатаи клуба академического персонала принимают за данность не только существование Зембли, но и имя Кинбот и внешнее сходство между Кинботом и недавно низложенным Чарльзом II Земблянским? В нашем распоряжении нет никаких других свидетельств, и проблема нью-уайской идентификации этого изгнанника, будь он Кинботом или Боткиным, так и остается загадкой столь же неразрешимой, что и реальное соотношение Антитерры и Терры в «Аде».

Может быть, однако, в нашем распоряжении есть один фрагмент поэмы «Бледный огонь», который пусть и косвенно, но подразумевает Кинбота или, что более вероятно, Боткина. На протяжении Песни Четвертой Шейд размышляет о своем творческом процессе и природе вдохновения. Он останавливается на идеях, которые приходят к нему в самые неожиданные моменты: так, например, утро его «лучшее время» для сочинительства – особенно когда он бреется:

Несколькими строками ниже он описывает, как его воображение рыщет повсюду – на улице у дома, в далеких краях, – пока он продолжает бритье:

Это, разумеется, не Зембля Кинбота, а Зембля, столь часто упоминаемая в англоязычной литературе восемнадцатого века вообще и Александром Поупом в частности.

Ниже Шейд указывает, что Сибилла каким-то образом всегда оказывается рядом с ним в прямом и метафорическом смыслах, во всех его творениях:

Приступая к финалу своей стихотворной автобиографии, Шейд оглядывает опубликованные им сборники, от «Туманного залива» (англ. Dim Gulf), с его позаимствованным у Поупа заглавием, указывая, что ему более не по душе практика давать книгам аллюзивные заглавия:

Приближаясь к финалу поэмы все ближе, Шейд описывает окружающую его обстановку:

Как отметил Чарльз Лок²³, фраза «летунок (англ. ament) и существительное, которое я собирался / использовать, но не использовал» побуждает нас к идентификации «существительного, которое [Шейд] собирался использовать» как «catkin» (рус. соцветье, сережка – «летунок» в переводе Веры Набоковой), т. е. слово, являющееся единственным английским синонимом слова ament. Почему Шейд столь настойчив в своих указаниях на слово, от использования которого он отказался?

В контексте описания своих источников вдохновения, подсказанного Поупом и прочими маршрутами его воображения до самой Зембли, роли жены в его слово– и рифмотворчестве, призыва к Шекспиру предоставить ему заглавие поэмы, над которой он в данный момент работает, не желает ли Шейд – весьма деликатно – противопоставить здесь эти источники неотвязным и бесплодным попыткам Боткина вдохновить его на создание земблянского эпоса (которому Кинбот даже придумал название «Solus Rex»)? С одной стороны, Шейд слишком деликатен, чтобы упомянуть в своей поэме соседа, который, как он знает, безумен; с другой – он преисполнен сочувствия к этому соседу и не желает объявлять о своем отказе от источника вдохновения, который «Кинбот» пытается навязать ему. Не именуя Боткина прямо, Шейд подразумевает его косвенно как «летунка», которого он оценивал на предмет включения в поэму, но затем отказался; «летунка», сохнущего «на цементе» – иными словами, семени, упавшего на каменистую землю, – даже намекая на безумие соседа через посредство другого значения слова ament (имбецил, от лат. безумный). Это дополнительное значение ботанического термина ament не может не возникать в этом контексте уже хотя бы потому, что по чисто психологическим причинам наше сознание подготовлено к его появлению фразой «мозг выцежен».

Шейд почти закончил свою поэму, и хотя он отдает должное другим источникам вдохновения, он твердо, но деликатно, заявляет, что должен был отказаться от безумных уговоров Боткина сочинить эпос о Чарльзе II Земблянском. (Полон иронии и тот факт, что Шейд сочиняет эти строки в тот же самый день, когда Кинбот обещает «открыть [Шейду], почему [Кинбот] дал [Шейду] или, скорее, кто дал вам вашу тему».) Прибегнув к consonne d'appui (фр. опорный согласный) в рифменном сочетании «meant» – «cement», Шейд подкрепляет эту рифму дополнительной опорой, дополнительным appui: такова внутренняя – и также оснащенная опорным согласным – рифма «ament», которая контекстом всей фразы «brown ament, and the noun I meant / to use but did not, dry on the cement» словно намекает на неизбывное на всем протяжении безумного рассказа Боткина местоимение «я… я… я…» (англ. me… me… me…).

Обратим внимание и на то, что, поразмыслив о вдохновении, упомянув Сибиллу и подсознательно отказав Кинботу, в следующем фрагменте Шейд заявляет, «что не без основания […] убежден, что жизнь есть после смерти / и что моя голубка где-то жива», а в следующем замечает «темную» бабочку Vanessa. Отказавшись от Боткина как источника вдохновения, Шейд мысленно обращается к загробному существованию Хэйзель, переводя взгляд на бабочку Vanessa.

Сильвия О'Доннель

В ходе дискуссии на книжном форуме «Нью-Йорк таймс» Дэвид Хаан (никнейм «nnyhav», сообщение № 3654 от 9 июля 2000 г.) задался вопросом о роли в романе Сильвии О'Доннель: «Она – единственный персонаж, который объединяет Земблю с Нью-Уаем (по крайней мере, в Кинботовом сознании) и который обладает прекрасными связями: мать Одона (в первом браке), жена Гусева (герцога Ральского и отца Олега), она разводится с Лайонелем Лэвендером (кузеном Джозефа, кому племянником приходится Гордон)». Этот далеко не праздный вопрос, насколько я знаю, никто никогда не формулировал: кто она такая, что нам делать с ней?

Тот факт, что имя Сильвия О'Доннель перекликается с Сильвия Айрондель (девичья фамилия жены Шейда, см. прим. к стр. 247) – перекличка эта подкреплена русским звучанием слова «сивилла», – не может не быть частью ответа на этот вопрос. Сибилла остается верна браку с мужем, в которого влюблена с детства; Сильвия сначала была замужем за Леопольдом О'Доннелем, затем за Петром Гусевым, герцогом Ральским, затем выходит замуж за «азиатского принца, встреченного в Шамони», затем «после ряда других более или менее блистательных браков она как раз разводилась с Лайонелем Лэвендером, двоюродным братом Джозефа, когда в последний раз появилась в настоящем алфавитном указателе». Сибилла редко покидает Нью-Уай; Сильвия, встречая Кинбота в Америке, только что вернулась из Анд и готовится отправиться «в особое место в Африке» (см. прим. к стр. 691), пожив, по всей вероятности, в Ирландии, Зембле, Франции и на Востоке. Кинботу кажется, что Сибилла ревнует к нему Шейда; Сильвия прилагает большие усилия для того, чтобы свести Кинбота с Шейдом, несмотря на то что она прекрасно отдает себе отчет в Кинботовой гомосексуальности.

В отличие от земблянских «отверженных женщин» – и, естественно, Сибиллы Шейд – Сильвия, по всей видимости, оставляет за своей стремительной кормой вереницу мужчин. Сибилла – мать девушки, которую молодые люди отвергают; Сильвия – мать или тетка молодых людей, с которыми Чарльз II поддерживает весьма близкие отношения: таков Олег, его первая земблянская любовь; Одон, спутник Кинбота и, так сказать, нарциссическое отражение его побега с Зембли²⁴; и таков Гордон, юноша и Нарцисс, в которого он влюбляется после побега.

В своих отношениях с мужчинами – теми, за которых она выходит замуж и с которыми разводится, с Кинботом, которого она охотно сводит с Шейдом, со своими сыновьями или племянником, у которых складываются близкие отношения с Чарльзом II (отношения помощников или любовников), – Сильвия выступает резким контрастом Сибилле Шейд, которая верна своему мужу, недружелюбна к Кинботу и которая становится матерью девушки, у которой не складываются близкие отношения с молодыми людьми. Сильвия, таким образом, оказывается воплощенной мечтой-антитезой, противоположностью жене Кинботова соседа.

Кобальтана

В самом начале обсуждения БоВН на книжном форуме «Нью-Йорк таймс» Дэвид Хаан (никнейм «nnyhav», сообщение № 3540 от 1 июля 2000 г.) указал на определение слова «кобальт» в Третьем издании Уэбстеровского словаря: «2. лазурь безоблачного неба» (англ. the azure of the cloudless sky), добавив, что определение это подчеркивает уместность соположения Кобальтаны с Сидарном, Ютана. Проговорим это соположение: и Кобальтана, и Сидарн, Ютана, находятся в горах, являются заброшенными курортами, имеют окончания «–тана» и ассоциируются со вступительным двустишием «Бледного огня» – Кобальтана посредством «лазури» и Сидарн посредством свиристеля (Оксфордский словарь английского языка толкует «cedarn» как «of or pertaining to cedar-trees», т. е. «кедровый и/или относящийся к кедрам»). Как я отмечаю в БоВН (см. раздел «Месть» Главы 7), карлисты-роялисты прячут в Кобальтане королевские регалии; вне пределов земблянской фантазии, однако, королевские регалии, столь энергично разыскиваемые Ниагариным и Андронниковым, это карточки с рукописью поэмы, которыми пытаются завладеть «профессор Х.» и «профессор К.». Скрывшись с рукописью поэмы в Сидарне, Ютана, Кинбот получает возможность написать свой комментарий и заявить о себе как о Чарльзе II.

Кинбот направляется в Сидарн, Ютана, поскольку он думал, что супруги Шейд собирались провести там лето на «запущенном ранчо Хёрли» (см. прим. к стр. 287). Ранее, устроившись в Сидарне, Кинбот позаимствовал те немногие биографические детали, которые он включает в Комментарий, из написанного профессором Хёрли некролога Шейда, злорадствуя по поводу своего обладания рукописью поэмы – драгоценностью, которую, как он знает, Хёрли хотел бы опубликовать сам:

Профессор Хёрли с похвальной поспешностью написал обзор опубликованных произведений Джона Шейда менее чем через месяц после смерти поэта. Он вышел в тщедушном литературном журнальчике, название которого выпало у меня из памяти и который был мне показан в Чикаго, где я прервал на два-три дня свое автомобильное путешествие из Нью-Уая в Сидарн, в эти угрюмые осенние горы.

Комментарий, в котором должна царить мирная научность, не место для разноса смехотворных изъянов этого краткого некролога. Я только потому упомянул о нем, что там я подобрал несколько скудных подробностей, относящихся к родителям поэта.

Этот пассаж быстро переходит к обсуждению значения девичьей фамилии матери Шейда, других фамилий, заканчиваясь следующим экскурсом:

Мой воспитатель, шотландец, называл всякое полуразвалившееся здание «херлиев дом»! Но довольно об этом.

Читатель Джона Шейда может найти в профессорской статье еще некоторые мелочи, относящиеся к его университетским занятиям и средним годам его исключительно небогатой событиями жизни. Статья была бы довольно скучной, не будь она оживлена, если можно так выразиться, некоторыми особыми отличиями. Так, она содержит лишь одно упоминание о шедевре моего друга (аккуратно сложенные стопки которого лежат, пока я это пишу, на солнце, на моем столе, подобные слиткам сказочного металла).

(Прим. к стр. 71.)

Не удивительно, что Кинбот, сидя в своем убежище в обезлюдевшем Сидарне, Ютана, и глядя на «сказочный металл», олицетворяемый стопками карточек рукописи поэмы, может с такой легкостью вообразить Кобальтану в земблянских горах в качестве «taynik (q.v.)», где спрятаны королевские регалии.

«Кобальтана» в земблянских горах также несет в себе звучную перекличку с мотивом, который идентифицируется с цепью ассоциаций Гёте – «Лесной царь» – «излюбленный эльфами ольшаник» (англ. elfinwood) – «карликовый сосняк», столь прочно связанной с пересечением Чарльзом II разделяющего Земблю хребта. Английское слово «kobalt», согласно Третьему изданию Уэбстеровского словаря, происходит от немецкого «Kobold» в значении «cobalt» или «kobold» – это последнее слово словарь толкует как «1: гном, который, особенно в германском фольклоре, живет в подземельях (см. “выглядели как кобальты из какой-то волшебной шахты”, Редьярд Киплинг); 2: шаловливый домовой в германском фольклоре».

Ассоциация «Лесного царя» с «любимым эльфами ольшаником» и «карликовым сосняком» (см. прим. к стр. 149, которое описывает пересечение Чарльзом II горного хребта) повторяется и в Сидарне. Нетерпеливо ожидая на протяжении двух недель поездки на горный курорт, Кинбот позволяет засевшим в его воображении «демонам переполнять через край [его] магическое зеркало (англ. goethic mirror) этими розовыми и лиловатыми утесами» (см. прим. к стр. 287); как отмечает Дэвид Хаан, фраза «goethic mirror» (в переводе Веры Набоковой «магическое зеркало») намекает на Гёте (нем. Goethe) посредством своеобразной ложной этимологии²⁵. Добравшись до Сидарна, Кинбот переживает разочарование, когда понимает, что это место не оправдывает его мечты о нем, но встречает там мальчика, который настоятельно ассоциируется с мотивом Гёте и «Лесного царя» («знаменитое стихотворение Гёте о Лесном царе, седом колдуне в излюбленном эльфами ольшанике, который влюбляется в хрупкого маленького сына запоздалого путника»; см. прим. к стр. 662): «Сидарн снова превратился в город-призрак, и нет летних дураков или шпионов, чтоб глазеть на меня, и мой маленький рыболов в джинсах не стоит больше на своем камне среди ручья, и, может быть, так оно и лучше» (см. прим. к стр. 662); «его бревенчатая хижина в Сидарне и маленький рыболов с медового цвета кожей, голый, если не считать пары рваных джинсов с одной закаченной штаниной, часто угощаемый нугой и орехами, но потом возобновились школьные занятия, или изменилась погода, 609» (см. «Кинбот» в Указателе имен).

Мы должны помнить, однако, что отступление о «Лесном царе» (строка 662 и комментарий к ней) впервые вводится в «Бледный огонь» не Кинботом, а Шейдом и происходит это в следующем контексте:

Шейд предполагает, что после смерти Хэйзель не появится «никакой самозваный дух». Однако в финале этого фрагмента ²⁶ звучат отголоски и Т.С. Элиота (в БоВН я показываю, что переклички с Элиотом ассоциируются с Хэйзель как при ее жизни, так и после ее смерти ²⁷), и Гёте (также присутствующие в Кинботовой земблянской саге), а рукопись поэмы заносит в «город-призрак», земблянским инвариантом которого становится Кобальтана, поименованная так вослед слову, означающему и «лазурь безоблачного неба», и «домового». Сумма этих отголосков складывается в веское основание считать Шейдово предположение ошибочным.