Самое интересное из появившихся на свет новых доказательств подтверждает мою центральную гипотезу. В дискуссии на книжном форуме «Нью-Йорк таймс» Дэвид Хаан (никнейм «nnyhav») предполагает (см. сообщение № 3619 от 5 июля 2000), что имя Vanessa «указывает на “Сестер Вэйн”». Он прав.

Одним из ключевых компонентов развернутого в БоВН тезиса было то, что непривлекательная Хэйзель, которая походит на своего внешне неприглядного отца, а не на красавицу-мать, так и не расцветает, достигнув подросткового возраста; по мере взросления проблема ее внешности лишь обостряется:

Кинбот приходит нам на помощь, объясняя, как Шейд ставит с ног на голову сказку о «гадком утенке» (см. прим. к с. 319), подразумевая, что сложная темная расцветка лесной каролинской утки куда более роскошна, чем лебединая. Хэйзель ассоциируется здесь не только с гадким лебеденком, но и с невзрачной бабочкой-белянкой Toothwort White (лат. Pieris virginiensis – обратим внимание на слово «virgin» – «девственница» – в этом наименовании)¹¹, контрастирующими с обликом ее матери, которая неоднократно ассоциируется с роскошной бабочкой-адмиралом Vanessa atalanta. В Главе 9 БоВН я предлагаю прочтение, согласно которому Хэйзель выживает после смерти и преображается; что она, так сказать, обретает красоту своей матери; что лебеденок превращается в богато расцвеченную лесную утку; что бабочка-белянка не просто превращается в бабочку-адмирала, но и в определенный момент одушевляет ту самую бабочку Vanessa, которую Шейд вводит в концовку «Бледного огня» и которая мгновения спустя, когда он умирает, приветствует его резвым полетом, столь памятно описанным Кинботом в примечании к строкам 993–995.

Не забудем, что «Сестры Вэйн» впервые появились в журнале «Хадсон ревью» (Hudson Review) в 1958–1959 годах, а затем, когда они были перепечатаны в журнале «Энкаунтер» (Encounter) в 1959 году, через два года после того, как Набоков принялся за первоначальную версию «Бледного огня», и годом раньше того, как он приступил к окончательной версии романа, рассказ сопровождало приглашение автора решить его загадку и обещание награды первому разгадчику; в следующем номере журнала разгадчики были объявлены и разгадка объяснена самим Набоковым. Указав на скрытый в последнем абзаце рассказа акростих (англ. ICICLES BY CYNTHIA, METER FROM ME, SYBIL, ср. перевод Геннадия Барабтарло: СОСУЛЬКИ ОТ ЦИНТИИ, А СЧЕТЧИК ОТ МЕНЯ, СИВИЛЛА), он добавил:

Смысл в том, что призрачная Цинтия, которой как художнице так хорошо удавалось живописать мороз и оттепель (см. с. 6, конец раздела 3), даровала первые искристые сосульки, увиденные повествователем на первой странице рассказа, незадолго до того, как он узнал, что Цинтия умерла. Немного позднее в тот же самый воскресный день он замечает странную рдяную тень, отброшенную на снег парковочным счетчиком; эта тень дарована мертвой Сивиллой.

Если только акростих этот не результат такого же совпадения, что и появление слова АТОМ в шекспировском сонете (с. 9), Цинтия доказывает правоту собственной теории (см. описание на с. 6). Трудность моей задачи заключалась в том, что я должен был пронести мой акростих контрабандой, не дав повествователю догадаться ни о наличии акростиха в рассказе, ни о том, что на написание этого самого акростиха его вдохновляют призраки¹².

Совпадение работы Набокова над «Бледным огнем» с периодом, когда «Энкаунтер» был самым читаемым интеллектуальным журналом по обе стороны Атлантики, означает, что он знал, что читатели его нового романа окажутся в шаговой доступности от решения загадки «Сестер Вэйн».

То, что появление бабочки «VaneSSa» в финале поэмы «Бледный огонь» за мгновения до убийства Шейда можно истолковать как появление призрака девушки, увлекавшейся спиритуалистическими феноменами и покончившей жизнь самоубийством и которая, находясь сейчас за гранью последнего предела, обращается к кому-то, оставаясь неузнанной, представляется куда более вероятным, чем ранее; тезис этот представляется тем более верным, если мы помним, что сестры Вэйн это умершая Цинтия, веровавшая в существование «вторгающихся аур» (англ. intervenient auras) и прочих спиритуалистических допущений, и Сивилла, которая сводит счеты с жизнью: обе сестры не просто общаются, но даже направляют повествователя рассказа без его ведома¹³.

В ответ на мое указание на датировку «Сестер Вэйн» Дженнифер Парсонс (никнейм «teddy174c» на книжном форуме «Нью-Йорк таймс», сообщение № 446 от 14 декабря 2000), замечает, что если Набоков сочинял «Бледный огонь», имея в виду уже обнародованную «призрачную» разгадку «Сестер Вэйн», то, «таким образом, повторение Сивиллы-Сибиллы – и Ванессы: Сивиллы Вэйн – должно было подсказать читателю, знакомому с рассказом, что ему следует искать сходные “призрачные” знаки в “Бледном огне”».

Совершенно верно. Мое внимание неизменно привлекало то, что Набоков прибег к весьма необычному имени Сибилла (англ. Sybil), дав его центральному персонажу произведения, опубликованного в 1959 году, а затем воспользовался этим же именем в следующем крупном произведении, опубликованном в 1962-м. Сейчас я понимаю, почему он это сделал. Как я отмечаю в БоВН, Набоков последовательно предоставляет читателю разные пути к самым значительным из своих сюрпризов. С другой стороны, само наличие «Сивиллы Вэйн» в «Сивилла… моя темная Vanessa… моя восхитительная atalanta» (ср. англ. my dark Vanessa… my admirable butterfly, моя темная Vanessa… моя восхитительная бабочка) не оказывается мгновенным решением, поскольку если оно и заставляет нас искать нечто потустороннее, Сибилла остается в живых (в разделе «Бабочка Vanessa: задача и ее решение» в Главе 9 БоВН я рассматриваю Сибиллу как аналогию шахматной королеве белых, присутствие которой блокирует потенциальное решение одной из набоковских шахматных задач). Именно по этой причине мы испытываем смутное ощущение значительности того, как Кинбот описывает бабочку Vanessa atalanta в примечании к строкам 993–995: огонь нашего понимания освещает его в тот момент, когда мы допускаем вероятность того, что грязновато-белесая расцветка Хэйзель преображается в роскошно-многоцветную – или, изъясняясь шахматными терминами, она становится королевой, – что дочь начинает походить на мать, становясь бабочкой Vanessa.

Странное подтверждение «основы» этой «ткани смысла» мы находим в научных наименованиях упомянутых здесь бабочек. Шейд называет Сибиллу «моя темная Vanessa… моя восхитительная atalanta» (строки 270–271). То, что здесь мы имеем дело с перекличкой с Сивиллой Вэйн из «Сестер Вэйн», мы понимаем, когда принимаем во внимание, что видовая «сестра» бабочки-адмирала (Vanessa atalanta) репейница (англоязычное обиходное наименование «Painted Lady», «раскрашенная леди») была известна науке под следующей последовательностью наименований: сначала Vanessa cardui, потом Cynthia cardui и на данный момент вновь Vanessa cardui. Иными словами, и Цинтия Вэйн, и «Сибилла… Vanessa» образуют паттерн: Набоков принимал во внимание родство Сибиллы и Цинтии Вэйн и бабочки Vanessa уже во время работы над «Сестрами Вэйн»¹⁴.